Делай, что должно. Хранители

— И что же он пожелал мне? — глухо уточнила Орта, уже прекрасно понявшая, к чему подводит Аэно, но еще не желающая принимать это материнским сердцем. Логикой — да, разумом — возможно, как обдумает и оценит. Но еще не сердцем.

— Слушать, но не слышать. Чувствовать, но не принимать. Владеть… Правду ли я увидел, нэх Орта? — Аэно, справившись с собой, снова выпрямился, развернул плечи, не опуская глаз под их взглядами и чувствуя за спиной тепло Кэльха.

— Из-за этого Кэльх выгорал?

Какая-то из сестер ахнула — видно, им о болезни Кэльха никто не сказал.

— Да, он смирился с нелюбовью брата, да и я потом досыпал соли на рану, — тут Аэно все же отвел взгляд, опустил голову.

На плечи легли теплые руки, Кэльх все-таки не выдержал, обнял, прижал к себе, спокойно встретив внимательный взгляд матери.

Наконец нэх Орта вздохнула, поправила выбившуюся цепочку.

— Кэйлок… Он всегда был немного другой. Да сядьте вы, в конце концов! И вы, девочки, — она указала на кровать и лавку у стены, сама села на пуфик около комода. — Его осматривали лекари, когда он потерял зрение. Но телесно он вполне здоров…

— Телесно — да, болен его разум, — согласился Аэно. — Сам я не встречал подобных людей, но от одной целительницы слышал. Это нельзя излечить, да и Кэйлок болен легко, можно лишь внимательно следить, чтоб он не вкладывал в свою работу огонь души. Все его пожелания были благими, но вышло то, что вышло.

Еще один вздох: нэх Орта согласилась и смирилась одновременно. Почему она поверила вот так сразу светлому, едва увидевшему её семью, почему приняла его рассказ — об этом Аэно тоже после расспрашивал Кэльха, когда уничтожили шкатулку вместе с её содержимым, прямо там, на глазах у женщин, и ушли к себе. Кэльх не знал. Он слишком привык к брату, сестры — тоже, а мать… Может быть, она и так все понимала, но не хотела осознавать до конца? Или просто думала, что никому никакого вреда нет, а странности сына — просто странности? Ясно было одно: за Кэйлоком она будет следить еще пристальней, чем раньше. И вот он вряд ли получит право иметь детей.

Ох, дети… Как только улеглось волнение после уничтожения украшений, Аэно принялся присматриваться к Лашши. Недолго. И Кэльху стоило немалых трудов потом убедить любимого, что Лашши нормальная, просто в её хорошенькой головке есть место для грандиозных планов, а для сына — нет, как нет и любви к нему.

— Но как? Она ведь носила его, чувствовала первые движения, рожала! — недоумевал юноша.

— Аэно, ну бывают такие женщины, — в который раз повторял Кэльх. — Подумай сам — другая бы отдала ребенка, хоть за какую плату? Ответь.

— Никакая женщина Эфара бы своё дитя не отдала, — убеждённо заявил юноша.

— Вот и не спрашивай, — Кэльх устало потер лицо. — У Лашши в голове одни чертежи и цифры, если бы не я, думаю, у нее бы вообще детей не было — если не считать детьми то, что она когда-нибудь напроектирует.

— Значит, у Лика нет матери, — сердито сощурился Аэно. — Зато будет двое отцов.

С того разговора Аэно в самом деле начал вести себя с Ликом, как отец. Это могло бы выглядеть потешно, казаться смешным: юный огневик пытался совместить несовместимое и несочетаемое — воспитание воздушника и огневика. Да и для родителя он был чересчур молод. Но никто не смеялся. Ни Риша с Шимой, которые относились к малышу, как к родному, никак не выделяя его из толпы собственных отпрысков. Ни Орта, которая иногда приходила повозиться с младшими внуками. Даже отец Кэльха — и тот только хмыкнул веско да кивнул обоим, как-то заглянув в детскую. Для многочисленных племянников же поведение Аэно вообще было чем-то самим собой разумеющимся: а как еще жить, если семья большая, и все друг о друге заботятся, не делая различий?

Год спустя Лик бойко звал юного огневика папой и гораздо более робко пытался именовать так Кэльха. И тот до сих пор не знал, как это воспринимать. Он… Он ведь просто Кэльх, дядя Кэльх. Из детских уст привычно было слышать именно это. Но по мере того, как Лик рос, учился говорить, начинал познавать мир, маг чувствовал порой странное тепло. Будто разгоралось что-то, что он уже и не чаял разжечь, что-то неимоверно важное, выстывшее из-за равнодушия Лашши. Кажется, он действительно умел любить, и не только Аэно.

Дверь провернулась бесшумно, но из коридора в комнату хлынул холодный воздух, и Кэльх приподнялся на локте. Аэно вошел в комнату, не таясь особо — знал, что любимый не спит, несмотря на усталость.

— Уложил. Какой он всё-таки забавный, Аленто. Я думаю, нам стоит иногда брать его в Ташертис.

— Если твой отец позволит, — улыбнулся Кэльх. — Знаешь, по-моему, оно сейчас и зарождается. Новое единство стихий.

— Разве не об этом Совет Чести разводил говорильню все то время, что мы проторчали в Фарате? — фыркнул Аэно, не слишком любивший вспоминать эти дни. — Давай-ка спать, я с ног валюсь.