Фандом: Русалочка. Ты хотела отнять его у меня, морская дева? Тебе это не удастся, даже и не мечтай!
Добавить в моё избранное
15 мин, 26 сек 7123
Ночь. Тишина. Мерно струится песок в старинных медных часах. Мой муж мирно спит, обхватив обеими руками подушку.
Мой муж. Мой. Сегодня ровно в полдень я подала ему руку и произнесла все полагающиеся по брачному обряду клятвы. И он поклялся мне в вечной любви и верности.
Он — мой. Сегодня об этом узнал весь мир. Теперь я никому не позволю отобрать его у меня. Особенно ей.
Она думает, что я ничего не знаю и не вижу. Глупая, наивная девчонка… Я давно разгадала ее намерения, еще в тот миг, когда она появилась перед ним нагая, облаченная лишь в облако белоснежной морской пены. Я видела ее собственными глазами. Я и старая Нэн, приставленная ко мне заботливыми родственниками. В тот день мы стояли на одной из наружных галерей и любовались приближающимся штормом. Вернее, любовалась им одна я: старая Нэн боязливо ежилась под усиливающимися порывами ветра и все время норовила увести меня в отведенные нам покои, к тихому огню в камине и пушистому пледу на мягком кресле.
Но я не желала уходить. Даже холод, который внезапно упал на прогретые солнцем камни, не смог прогнать меня с облюбованного места, походившего скорее на воинский наблюдательный пункт, чем на балкон прекрасной дамы. Меня не пугали ни свист ветра, ни потемневшее свинцовое небо, ни ослепительные вспышки багровых молний. Бурные морские волны, разбивающиеся о камни чуть ли не под нашими ногами, приводили меня в неописуемый восторг. И гром… Оглушительные раскаты грома, сотрясающие каменные своды древнего замка, отзывались в кончиках моих пальцев чистым блаженством.
Старая Нэн поминутно ойкала и приседала. Каждый всполох, каждый раскат приводили ее в священный ужас. Но я не могла уйти. Я упивалась этой грозой, ее свежим дыханием, низким вибрирующим рокотом, пронизывающим до самых костей ветром… Я стояла, подняв лицо и раскинув руки, и ловила губами самые крупные капли — одну, вторую, третью, десятую… Вскоре я потеряла им счет, и на мое жаждущее объятий стихии тело обрушился ледяной водопад. Вымокшая до нитки Нэн хваталась за мою юбку и жалостливо причитала, но я только смеялась, отталкивая ее костлявые ручонки. Нет, Нэн, мы с тобой не уйдем, мы будем стоять здесь и смотреть, справится ли с натиском бури мой принц. Он ушел в море совсем недавно — четверть часа назад я видела на горизонте паруса его корабля, растворяющиеся в ярком свете полуденного солнца. Но сейчас даже Нэн со своим нечеловеческой силы зрением не смогла бы разглядеть их сквозь плотную стену обрушившегося на побережье проливного дождя.
Нэн попыталась увести меня подальше от перил или хотя бы набросить мне на голову капюшон, но я не позволила ей этого сделать — мне нужно было видеть морскую гладь во всей ее бесконечности.
Я ждала. Ждала, когда среди мутных свинцовых струй мелькнет край снежного-белого, словно крыло морской чайки, паруса.
Мои глаза были устремлены вдаль, а глаза Нэн — вниз, поэтому выходящую из воды пару первой увидела именно она. Впрочем, выходящую — это не совсем подходящее слово. Бушующие волны вынесли на берег два измученных тела. Мужчина застыл на песке нелепой изломанной куклой, а возле него неуклюжей каракатицей извивалась она…
Русалка.
Я слышала о существовании этой нечисти. Каждый ребенок в нашем краю знает, что, лунными ночами морские девы покидают свои обросшие ракушками пещеры и плывут к берегу. Забравшись на прибрежные валуны, они подставляют мертвенному прозрачному свету свои обнаженные плечи, расчесывают коралловыми гребнями длинные волосы и поют. Голоса их негромки, но невероятно чарующи, и обладают неодолимо притягательной для мужчин силой. Рыбаки в такие ночи затыкают свои уши воском, чтобы голоса русалок не заворожили их и не свели с и так недалекого ума.
Русалки. Морские девы. Коварные отродья морского владыки, древнего, как покрытые мхом менгиры Карнака. Их глаза холодны, как снежные вершины далеких северных гор, их улыбки фальшивы, как искусственный жемчуг, а их призывно протянутые руки скользки и цепки, словно щупальца осьминога. Но очарованные дивными голосами безумцы этого не видят — им застилают глаза томление и похоть.
Сотни юношей отважно бросались в море, страстно мечтая обрести в его волнах неземное наслаждение, однако обретали лишь вечный покой и глухое забвение. Ибо кто будет помнить болвана, так безрассудно бросившегося навстречу собственной гибели? Кто станет оплакивать мужа или сына, отдавшего жизнь не за своего короля, не за свой народ, не за свою семью, не за честь, совесть или преданную любовь, а за призрачные обещания морской девы, которую и человекообразным существом-то трудно назвать? Всем известно, что русалки продолжают свой род, откладывая икру, словно окуни или лососи, и как охваченные страстью глупцы собирались получить от них желаемое — наверное, не могли бы сказать даже они сами.
И не скажут. Потому что за прошедшие века еще ни один из бросившихся в море мужчин не вернулся обратно.
Мой муж. Мой. Сегодня ровно в полдень я подала ему руку и произнесла все полагающиеся по брачному обряду клятвы. И он поклялся мне в вечной любви и верности.
Он — мой. Сегодня об этом узнал весь мир. Теперь я никому не позволю отобрать его у меня. Особенно ей.
Она думает, что я ничего не знаю и не вижу. Глупая, наивная девчонка… Я давно разгадала ее намерения, еще в тот миг, когда она появилась перед ним нагая, облаченная лишь в облако белоснежной морской пены. Я видела ее собственными глазами. Я и старая Нэн, приставленная ко мне заботливыми родственниками. В тот день мы стояли на одной из наружных галерей и любовались приближающимся штормом. Вернее, любовалась им одна я: старая Нэн боязливо ежилась под усиливающимися порывами ветра и все время норовила увести меня в отведенные нам покои, к тихому огню в камине и пушистому пледу на мягком кресле.
Но я не желала уходить. Даже холод, который внезапно упал на прогретые солнцем камни, не смог прогнать меня с облюбованного места, походившего скорее на воинский наблюдательный пункт, чем на балкон прекрасной дамы. Меня не пугали ни свист ветра, ни потемневшее свинцовое небо, ни ослепительные вспышки багровых молний. Бурные морские волны, разбивающиеся о камни чуть ли не под нашими ногами, приводили меня в неописуемый восторг. И гром… Оглушительные раскаты грома, сотрясающие каменные своды древнего замка, отзывались в кончиках моих пальцев чистым блаженством.
Старая Нэн поминутно ойкала и приседала. Каждый всполох, каждый раскат приводили ее в священный ужас. Но я не могла уйти. Я упивалась этой грозой, ее свежим дыханием, низким вибрирующим рокотом, пронизывающим до самых костей ветром… Я стояла, подняв лицо и раскинув руки, и ловила губами самые крупные капли — одну, вторую, третью, десятую… Вскоре я потеряла им счет, и на мое жаждущее объятий стихии тело обрушился ледяной водопад. Вымокшая до нитки Нэн хваталась за мою юбку и жалостливо причитала, но я только смеялась, отталкивая ее костлявые ручонки. Нет, Нэн, мы с тобой не уйдем, мы будем стоять здесь и смотреть, справится ли с натиском бури мой принц. Он ушел в море совсем недавно — четверть часа назад я видела на горизонте паруса его корабля, растворяющиеся в ярком свете полуденного солнца. Но сейчас даже Нэн со своим нечеловеческой силы зрением не смогла бы разглядеть их сквозь плотную стену обрушившегося на побережье проливного дождя.
Нэн попыталась увести меня подальше от перил или хотя бы набросить мне на голову капюшон, но я не позволила ей этого сделать — мне нужно было видеть морскую гладь во всей ее бесконечности.
Я ждала. Ждала, когда среди мутных свинцовых струй мелькнет край снежного-белого, словно крыло морской чайки, паруса.
Мои глаза были устремлены вдаль, а глаза Нэн — вниз, поэтому выходящую из воды пару первой увидела именно она. Впрочем, выходящую — это не совсем подходящее слово. Бушующие волны вынесли на берег два измученных тела. Мужчина застыл на песке нелепой изломанной куклой, а возле него неуклюжей каракатицей извивалась она…
Русалка.
Я слышала о существовании этой нечисти. Каждый ребенок в нашем краю знает, что, лунными ночами морские девы покидают свои обросшие ракушками пещеры и плывут к берегу. Забравшись на прибрежные валуны, они подставляют мертвенному прозрачному свету свои обнаженные плечи, расчесывают коралловыми гребнями длинные волосы и поют. Голоса их негромки, но невероятно чарующи, и обладают неодолимо притягательной для мужчин силой. Рыбаки в такие ночи затыкают свои уши воском, чтобы голоса русалок не заворожили их и не свели с и так недалекого ума.
Русалки. Морские девы. Коварные отродья морского владыки, древнего, как покрытые мхом менгиры Карнака. Их глаза холодны, как снежные вершины далеких северных гор, их улыбки фальшивы, как искусственный жемчуг, а их призывно протянутые руки скользки и цепки, словно щупальца осьминога. Но очарованные дивными голосами безумцы этого не видят — им застилают глаза томление и похоть.
Сотни юношей отважно бросались в море, страстно мечтая обрести в его волнах неземное наслаждение, однако обретали лишь вечный покой и глухое забвение. Ибо кто будет помнить болвана, так безрассудно бросившегося навстречу собственной гибели? Кто станет оплакивать мужа или сына, отдавшего жизнь не за своего короля, не за свой народ, не за свою семью, не за честь, совесть или преданную любовь, а за призрачные обещания морской девы, которую и человекообразным существом-то трудно назвать? Всем известно, что русалки продолжают свой род, откладывая икру, словно окуни или лососи, и как охваченные страстью глупцы собирались получить от них желаемое — наверное, не могли бы сказать даже они сами.
И не скажут. Потому что за прошедшие века еще ни один из бросившихся в море мужчин не вернулся обратно.
Страница 1 из 5
