Фандом: Ориджиналы. Он провалился сквозь терновые ветки и оказался в чужом мире. И огненный дух наверняка отправился вслед за ним.
Добавить в моё избранное
7 мин, 27 сек 12208
«Только не бросайте меня в терновый куст».
Конечно, он оказался в терновом кусте.
Конечно, он провалился сквозь ветки и пропал.
Ярмарка текла своим ходом. Люди ходили от палатки к палатке, звенели кошельками, тыкали грязными пальцами в приглянувшиеся вещички, выспрашивая каждую мелочь: откуда, кто мастер, что за материал. Торговцы лениво обмахивались листами лопухов, отпивали терпкий чай из сосновых иголок, и колючие скорлупки семечек усеивали всю землю вокруг.
Он рухнул в самую гущу, заехав кому-то по уху, попытался уцепиться за чьё-то плечо, но всё-таки шлёпнулся на каменную площадь. Ему наступили каблуком на руку и, брезгливо сморщившись, отошли подальше.
Ярмарка текла своим ходом.
Он лежал на площади, упрямо не открывая глаз, надеясь, что раны от терновых шипов перестанут мерзко саднить — или что его переедет на телеге невнимательный возница.
Умереть, честно говоря, хотелось больше, чем подниматься, оглядываться, привыкать к чужому миру, куда-то бежать и что-то решать. Но раны унялись раньше, чем на горизонте появилась телега. Он вздохнул, открыл глаза — грязно-голубое небо с редкими серыми облаками — и медленно поднялся: вначале на четвереньки, потом на ноги. Джинсы и свитер оказались разодраны в клочья, ботинки потерялись где-то в полёте, и подступающие сумерки обжигали босые ноги чужим, иномирным, холодом.
От присутствия огненного духа он бы сейчас не отказался. Пускай тот преследовал с явно недобрыми намерениями, зато жар его тела согревал уже на расстоянии пяти шагов.
Интересно, куда подевался дух? Остался там, возле куста, — или сиганул следом, и его пылающие ладони сожгли терновник до углей?
Осознание стрелой вошло в грудную клетку. Чёрная сажа вместо шипастых ветвей… Он завыл и медленно опустился на колени, закрыв исцарапанными руками лицо. Если терновый куст сожжён, как он вернётся домой?
Люди ходили от палатки к палатке, звенели кошельками, тыкали грязными пальцами в приглянувшиеся вещички — и не обращали никакого внимания на судорожные всхлипы.
Он сожалел о своей горькой судьбе, пока не разболелась голова и не закончились слёзы. Тогда он поднялся, пошатываясь, кое-как вытер опухшее лицо, умылся в ближайшей луже и побрёл куда глаза глядят.
Красные от долгого плача глаза упрямо глядели на каменную мостовую. Провалиться сквозь землю он не мог — хотя сейчас бы душу продал за это умение, — а потому шёл вперёд.
Стоило ступить в гущу торговых рядов, как за собой немедленно повели не глаза, а нос: душный воздух пах не только толпой и звоном денег, но и горячей едой. Он мелкой рыбёшкой проскользнул сквозь потоки людей и застыл у серой палатки, не в силах оторвать взгляд от большой кастрюли.
Полыхала маленькая горелка, поднимался густой пар. Ноздри задрожали: загадочное варево было не только горячим, но и, кажется, вкусным. Безумно вкусным для того, кто позавтракал одной кружкой чая.
Он жадно вдыхал, надеясь насытиться запахом, пока не закончилось место в лёгких. Пришлось шумно выдохнуть и снова втянуть в себя воздух — мясной-картофельный-макаронный.
Женщина, стоявшая у кастрюли, обернулась и со стальным блеском в глазах кивнула на табличку у прилавка — с ценой за похлёбку. Он без особой надежды пошарил по карманам. Конечно, они пустовали — а он, ободранный и босой, не мог даже отработать самую маленькую плошку.
Женщина обернулась ещё раз. «Либо плати — либо иди», — сверкнули её глаза. Он сглотнул, вдохнул столько вкусного воздуха, сколько успел, и пошёл к следующей палатке.
В ней, такой же серой, торговали плащами на любой вкус: с меховыми воротниками и глубокими капюшонами, с длинными, едва не бесконечными рукавами и рассыпанными по всему полотну карманами, с костяными пуговицами и мерцающей в сумерках застёжкой-брошью. Мысли переметнулись от урчащего живота к трясущимся рукам с посиневшими ногтями.
Ярмарка жестоко смеялась, предлагая именно то, что было так нужно — и что никак не получить.
Он сгорбился, по очереди потёр озябшие ступни о голени и с робкой надеждой присмотрелся к торговке: быть может, она рассеянно отвернётся — и удастся утащить один из крайних плащей?
У женщины были острые скулы и не менее острые жёлтые глаза, а ещё — вопросительно поднятые тонкие брови: покупать что-то будете? Он покачал головой и вывернул карманы: не на что. Уже собирался с опаской идти дальше: что ты покажешь мне на этот раз, ярмарка? — но взгляд торговки стал густым и липким, точно мёд. Она поманила пальцем, и он с опаской шагнул через порог палатки.
Внутри было куда темнее и просторнее, чем казалось снаружи. Вдоль «стены» стояла деревянная лавка, в углу затаилось большое зеркало в деревянной раме — и он краем глаза поймал своё отражение: худое и черноволосое, в лохмотьях и с царапинами на щеках.
Торговка приблизилась — её глаза горели в полумраке, — худыми пальцами стиснула запястье.
Конечно, он оказался в терновом кусте.
Конечно, он провалился сквозь ветки и пропал.
Ярмарка текла своим ходом. Люди ходили от палатки к палатке, звенели кошельками, тыкали грязными пальцами в приглянувшиеся вещички, выспрашивая каждую мелочь: откуда, кто мастер, что за материал. Торговцы лениво обмахивались листами лопухов, отпивали терпкий чай из сосновых иголок, и колючие скорлупки семечек усеивали всю землю вокруг.
Он рухнул в самую гущу, заехав кому-то по уху, попытался уцепиться за чьё-то плечо, но всё-таки шлёпнулся на каменную площадь. Ему наступили каблуком на руку и, брезгливо сморщившись, отошли подальше.
Ярмарка текла своим ходом.
Он лежал на площади, упрямо не открывая глаз, надеясь, что раны от терновых шипов перестанут мерзко саднить — или что его переедет на телеге невнимательный возница.
Умереть, честно говоря, хотелось больше, чем подниматься, оглядываться, привыкать к чужому миру, куда-то бежать и что-то решать. Но раны унялись раньше, чем на горизонте появилась телега. Он вздохнул, открыл глаза — грязно-голубое небо с редкими серыми облаками — и медленно поднялся: вначале на четвереньки, потом на ноги. Джинсы и свитер оказались разодраны в клочья, ботинки потерялись где-то в полёте, и подступающие сумерки обжигали босые ноги чужим, иномирным, холодом.
От присутствия огненного духа он бы сейчас не отказался. Пускай тот преследовал с явно недобрыми намерениями, зато жар его тела согревал уже на расстоянии пяти шагов.
Интересно, куда подевался дух? Остался там, возле куста, — или сиганул следом, и его пылающие ладони сожгли терновник до углей?
Осознание стрелой вошло в грудную клетку. Чёрная сажа вместо шипастых ветвей… Он завыл и медленно опустился на колени, закрыв исцарапанными руками лицо. Если терновый куст сожжён, как он вернётся домой?
Люди ходили от палатки к палатке, звенели кошельками, тыкали грязными пальцами в приглянувшиеся вещички — и не обращали никакого внимания на судорожные всхлипы.
Он сожалел о своей горькой судьбе, пока не разболелась голова и не закончились слёзы. Тогда он поднялся, пошатываясь, кое-как вытер опухшее лицо, умылся в ближайшей луже и побрёл куда глаза глядят.
Красные от долгого плача глаза упрямо глядели на каменную мостовую. Провалиться сквозь землю он не мог — хотя сейчас бы душу продал за это умение, — а потому шёл вперёд.
Стоило ступить в гущу торговых рядов, как за собой немедленно повели не глаза, а нос: душный воздух пах не только толпой и звоном денег, но и горячей едой. Он мелкой рыбёшкой проскользнул сквозь потоки людей и застыл у серой палатки, не в силах оторвать взгляд от большой кастрюли.
Полыхала маленькая горелка, поднимался густой пар. Ноздри задрожали: загадочное варево было не только горячим, но и, кажется, вкусным. Безумно вкусным для того, кто позавтракал одной кружкой чая.
Он жадно вдыхал, надеясь насытиться запахом, пока не закончилось место в лёгких. Пришлось шумно выдохнуть и снова втянуть в себя воздух — мясной-картофельный-макаронный.
Женщина, стоявшая у кастрюли, обернулась и со стальным блеском в глазах кивнула на табличку у прилавка — с ценой за похлёбку. Он без особой надежды пошарил по карманам. Конечно, они пустовали — а он, ободранный и босой, не мог даже отработать самую маленькую плошку.
Женщина обернулась ещё раз. «Либо плати — либо иди», — сверкнули её глаза. Он сглотнул, вдохнул столько вкусного воздуха, сколько успел, и пошёл к следующей палатке.
В ней, такой же серой, торговали плащами на любой вкус: с меховыми воротниками и глубокими капюшонами, с длинными, едва не бесконечными рукавами и рассыпанными по всему полотну карманами, с костяными пуговицами и мерцающей в сумерках застёжкой-брошью. Мысли переметнулись от урчащего живота к трясущимся рукам с посиневшими ногтями.
Ярмарка жестоко смеялась, предлагая именно то, что было так нужно — и что никак не получить.
Он сгорбился, по очереди потёр озябшие ступни о голени и с робкой надеждой присмотрелся к торговке: быть может, она рассеянно отвернётся — и удастся утащить один из крайних плащей?
У женщины были острые скулы и не менее острые жёлтые глаза, а ещё — вопросительно поднятые тонкие брови: покупать что-то будете? Он покачал головой и вывернул карманы: не на что. Уже собирался с опаской идти дальше: что ты покажешь мне на этот раз, ярмарка? — но взгляд торговки стал густым и липким, точно мёд. Она поманила пальцем, и он с опаской шагнул через порог палатки.
Внутри было куда темнее и просторнее, чем казалось снаружи. Вдоль «стены» стояла деревянная лавка, в углу затаилось большое зеркало в деревянной раме — и он краем глаза поймал своё отражение: худое и черноволосое, в лохмотьях и с царапинами на щеках.
Торговка приблизилась — её глаза горели в полумраке, — худыми пальцами стиснула запястье.
Страница 1 из 3
