Фандом: Ориджиналы. Он провалился сквозь терновые ветки и оказался в чужом мире. И огненный дух наверняка отправился вслед за ним.
Добавить в моё избранное
7 мин, 27 сек 12209
Не женщина — выточенный из желтоватой кости нож, которому цепляться за кожаный пояс или дразнить рукоятью из чужой грудной клетки.
На длинное мгновение ему почудилось, что сейчас она ринется вперёд и займёт положенное место. Он дёрнулся, чуть не завыл от удушающего страха, но торговка шепнула: «Тише» — и нервы перестали дрожать.
«Возьми, — она протянула плащ. — Возьми просто так, ни за что. Тебе он нужнее, чем кому бы то ни было».
Он хотел отказаться, но невоспитанные руки взяли плащ и натянули прямо на рваный свитер. Тёплый мех успокоил ноющие царапины и согрел, кажется, даже босые ступни. Он благодарно склонил голову, понимая, что уже ни за что не снимет этот подарок, и выскользнул наружу.
Ночь подступала всё ближе и ближе. Воздух стал густо-синим, и в нём, как по волшебству, растворились все снующие люди. Остались только красные огни горелок да серые купола палаток.
Он почесал и без того растрёпанный затылок: предстояло где-то заночевать. Да хотя бы и прямо на земле, зарывшись в кучу сметённой листвы: с таким плащом никакие морозы не страшны, вон, даже пот по спине течёт.
Босые ноги обожгло огнём, и он, подпрыгнув от боли и неожиданности, вдруг с ужасом осознал: жарко ему вовсе не из-за плаща.
Спины коснулось горячее дыхание — и он припустил по раскалённой мостовой, не смея и не желая обернуться.
Зачем оборачиваться, если спина и ноги лучше всяких глаз говорят: на твой след встал огненный дух?
Он выбежал с площади и, не останавливаясь, свернул на одну из городских улиц. Ноги гудели с непривычки: никогда не бегал босиком. Но попасть в объятия огненного духа было страшнее, чем сбить ступни в кровь, и он лишь крепче сжимал зубы, подскакивая на каждом каменном осколке.
В горле першило из-за проглоченного ночного воздуха. Хотелось кашлять — но он боялся, что сведённые судорогой лёгкие вылетят наружу и придётся упасть на землю, захлёбываясь кровью. А падать никак нельзя, ведь если дух здесь, то терновник сгорел и он должен отыскать новый проход, а не обратиться горсткой пепла.
А свитер меж тем промок от пота, и ноги полыхали далеко не от боли.
Он бежал так долго, что перестал дышать: сначала просто не хватало воздуха, а потом он сделался ненужным. Ступни обратились в дерево, и прикосновения острых камней больше не пугали. Глаза перестали слезиться, отпала необходимость моргать.
Он чувствовал себя лёгким, как тополиный пух, свободным, как ночной ветер. Он бежал, зная, что уже никогда не сможет остановиться, что бег от огненного духа стал смыслом его жизни, затмив собой всё остальное. Эта мысль даже не пугала, просто стучала в такт бешеному пульсу.
Он бежал — а потом город закончился и он, не успев затормозить, рухнул в бесконечно синее ничто.
Там, в глубине, полыхал огонь, и он падал в самую его сердцевину, прямо в распахнутую пасть. Он готовился стать кустом терновника, сгоревшим от одного прикосновения; готовился обратиться горстью серых воздушных хлопьев.
Плащ, подхваченный ветром, метнулся в руки.
Он машинально сжал пальцы, цепляясь за подвернувшуюся соломинку, и плащ стал крыльями — трясущимися и выдирающими плечи из суставов, но всё-таки держащими на весу.
Он поймал поток и завис; осторожно вдохнул и чуть не завыл: в лёгкие точно насыпали песка, который превратил их в кровавое месиво и теперь забивался в раны. Потеряв равновесие, снова полетел вниз; а когда смог, скрипя зубами от боли, остановиться, то увидел ещё один город — точно такой же, только ниже. Будто в городе было несколько уровней и, рухнув с одного, он мог приземлиться на другой.
Никогда не управляя крыльями, он мгновенно разобрался, как подлететь и опуститься на мостовую — серую каменную мостовую, как и там, выше.
Плащ стал плащом и обнял уставшее и мокрое тело. А замученные ноги пронзила знакомая горячая боль.
Он встрепенулся, пробежал несколько шагов и шлёпнулся на колени. По обветренным щекам покатились слёзы. Опухшие, больше не деревянные, ступни пульсировали и отказывались делать самый маленький шажок.
Не спины — затылка коснулось обжигающее дыхание. Он сел и развернулся.
Огненный дух возвышался над ним, и жаркий запах его медного тела терзал лёгкие не хуже ночного воздуха. Глаза наполнились влажным огнём; он вытер их тыльной стороной ладони и пересохшими губами прошептал: «Что теперь?»
Огненный дух взъерошил свои рыжие волосы и наклонился так близко, что начали плавиться ресницы.
Спасаясь, он подался назад и упал на спину. Попытался отползти, но запутался в плаще и всё-таки позорно завыл от страха. Огненный дух медленно уселся ему на грудь, подписывая смертный приговор.
Завоняло палёной шерстью от сгорающего свитера, заплясала на голой груди невыносимая боль. Он заплакал, задёргался, замахал руками, вжимаясь в каменную мостовую.
На длинное мгновение ему почудилось, что сейчас она ринется вперёд и займёт положенное место. Он дёрнулся, чуть не завыл от удушающего страха, но торговка шепнула: «Тише» — и нервы перестали дрожать.
«Возьми, — она протянула плащ. — Возьми просто так, ни за что. Тебе он нужнее, чем кому бы то ни было».
Он хотел отказаться, но невоспитанные руки взяли плащ и натянули прямо на рваный свитер. Тёплый мех успокоил ноющие царапины и согрел, кажется, даже босые ступни. Он благодарно склонил голову, понимая, что уже ни за что не снимет этот подарок, и выскользнул наружу.
Ночь подступала всё ближе и ближе. Воздух стал густо-синим, и в нём, как по волшебству, растворились все снующие люди. Остались только красные огни горелок да серые купола палаток.
Он почесал и без того растрёпанный затылок: предстояло где-то заночевать. Да хотя бы и прямо на земле, зарывшись в кучу сметённой листвы: с таким плащом никакие морозы не страшны, вон, даже пот по спине течёт.
Босые ноги обожгло огнём, и он, подпрыгнув от боли и неожиданности, вдруг с ужасом осознал: жарко ему вовсе не из-за плаща.
Спины коснулось горячее дыхание — и он припустил по раскалённой мостовой, не смея и не желая обернуться.
Зачем оборачиваться, если спина и ноги лучше всяких глаз говорят: на твой след встал огненный дух?
Он выбежал с площади и, не останавливаясь, свернул на одну из городских улиц. Ноги гудели с непривычки: никогда не бегал босиком. Но попасть в объятия огненного духа было страшнее, чем сбить ступни в кровь, и он лишь крепче сжимал зубы, подскакивая на каждом каменном осколке.
В горле першило из-за проглоченного ночного воздуха. Хотелось кашлять — но он боялся, что сведённые судорогой лёгкие вылетят наружу и придётся упасть на землю, захлёбываясь кровью. А падать никак нельзя, ведь если дух здесь, то терновник сгорел и он должен отыскать новый проход, а не обратиться горсткой пепла.
А свитер меж тем промок от пота, и ноги полыхали далеко не от боли.
Он бежал так долго, что перестал дышать: сначала просто не хватало воздуха, а потом он сделался ненужным. Ступни обратились в дерево, и прикосновения острых камней больше не пугали. Глаза перестали слезиться, отпала необходимость моргать.
Он чувствовал себя лёгким, как тополиный пух, свободным, как ночной ветер. Он бежал, зная, что уже никогда не сможет остановиться, что бег от огненного духа стал смыслом его жизни, затмив собой всё остальное. Эта мысль даже не пугала, просто стучала в такт бешеному пульсу.
Он бежал — а потом город закончился и он, не успев затормозить, рухнул в бесконечно синее ничто.
Там, в глубине, полыхал огонь, и он падал в самую его сердцевину, прямо в распахнутую пасть. Он готовился стать кустом терновника, сгоревшим от одного прикосновения; готовился обратиться горстью серых воздушных хлопьев.
Плащ, подхваченный ветром, метнулся в руки.
Он машинально сжал пальцы, цепляясь за подвернувшуюся соломинку, и плащ стал крыльями — трясущимися и выдирающими плечи из суставов, но всё-таки держащими на весу.
Он поймал поток и завис; осторожно вдохнул и чуть не завыл: в лёгкие точно насыпали песка, который превратил их в кровавое месиво и теперь забивался в раны. Потеряв равновесие, снова полетел вниз; а когда смог, скрипя зубами от боли, остановиться, то увидел ещё один город — точно такой же, только ниже. Будто в городе было несколько уровней и, рухнув с одного, он мог приземлиться на другой.
Никогда не управляя крыльями, он мгновенно разобрался, как подлететь и опуститься на мостовую — серую каменную мостовую, как и там, выше.
Плащ стал плащом и обнял уставшее и мокрое тело. А замученные ноги пронзила знакомая горячая боль.
Он встрепенулся, пробежал несколько шагов и шлёпнулся на колени. По обветренным щекам покатились слёзы. Опухшие, больше не деревянные, ступни пульсировали и отказывались делать самый маленький шажок.
Не спины — затылка коснулось обжигающее дыхание. Он сел и развернулся.
Огненный дух возвышался над ним, и жаркий запах его медного тела терзал лёгкие не хуже ночного воздуха. Глаза наполнились влажным огнём; он вытер их тыльной стороной ладони и пересохшими губами прошептал: «Что теперь?»
Огненный дух взъерошил свои рыжие волосы и наклонился так близко, что начали плавиться ресницы.
Спасаясь, он подался назад и упал на спину. Попытался отползти, но запутался в плаще и всё-таки позорно завыл от страха. Огненный дух медленно уселся ему на грудь, подписывая смертный приговор.
Завоняло палёной шерстью от сгорающего свитера, заплясала на голой груди невыносимая боль. Он заплакал, задёргался, замахал руками, вжимаясь в каменную мостовую.
Страница 2 из 3
