Фандом: Гарри Поттер. Он попросил, и я дал ему уйти. И это правильно, потому что теперь он счастлив.
Добавить в моё избранное
5 мин, 4 сек 10244
Стояла поздняя осень. Небо заволокло тяжелыми тучами, скрывшими сияние угасающего солнца. Трава поблекла и теперь медленно начинала увядать. На сером асфальте разлились огромные лужи, так что редким прохожим приходилось обходить их по влажной земле, принося на дорогу комья грязи и пожелтевшие листья. Поскрипывали старые ворота, свистел промозглый октябрьский ветер, безжалостно растрепывая темные волосы мужчины. Он приходил сюда каждый Хэллоуин вот уже семнадцать лет. Всегда один, всегда в черной мантии, с непокрытой головой в любую погоду. И он всегда смотрел вперед, не опуская взгляда вниз, на могилу, как это обычно делают на кладбище. Он ничего не говорил, только стоял и смотрел поверх черного гранитного монумента, как сгущаются тучи, как пролетают грачи, как падают на землю листья. Он просто вспоминал.
Тяжело дыша от волнения, стараясь не шуметь, Гарри и Гермиона шли под мантией-невидимкой по подземному проходу к Визжащей хижине. Было сыро, холодно, и неприятно тихо. Сейчас в замке шел бой: крики нападающих и жертв, звуки взрывов и обвалов — Хогвартс рушился прямо над ними.
— Гарри, — нервно шепнула спутница, — как ты думаешь…
— Ш-ш-ш… — юноша вскинул руку и пригнулся.
— Что там, Гарри? — девушка вытащила палочку из рукава. — Там кто-то есть?
— Да. Тихо, Гермиона: кажется, там…
— А, Северус, я ждал тебя, — его шепот перебил резкий голос Волдеморта.
Все знали, что профессор Северус Снейп был преподавателем Хогвартса, главой дома Слизерин, Мастером Зелий. Немногие посвященные знали, что он был двойным агентом, членом Ордена Феникса и Пожирателем Смерти. Волдеморт знал, насколько профессор погряз в смерти, так же, как Дамблдор знал, насколько он стремился к свету. Один знал, как согрешил Снейп, другой знал, какую цену он заплатил, чтобы искупить свои ошибки, проступки, грехи… В тот день профессор заплатил за всё: за свое рабство и за нашу свободу, за свои поражения и за нашу Победу, за своё одиночество и за наших друзей, детей, внуков.
Когда последние шорохи скольжения змеиного тела и шагов Волдеморта затихли, юноша без колебаний вошел в хижину, Гермиона зашла следом. Они не были готовы к тому, что увидели. Гарри оглянулся и быстро оказался возле профессора. На коленях.
Профессор лежал в луже собственной крови; из прокушенного горла к плечам стекала струйка, окрашивая когда-то белоснежный воротник рубашки в багряный цвет. Слизеринец стиснул зубы, из последних сил сдерживая мучительные судороги. Яд быстро распространялся в крови, ослабляя его тело и разум. Снейп пытался что-то сделать, что-то сказать…
— Собери их, — со стоном произнес профессор, словно раненый зверь, который видит приближение смерти, но не собирается уходить один. Только с врагом.
— Гермиона, дай фляжку, склянку, что-нибудь!
Девушка быстро протянула пробирку. Туда скатилась одна капля, вторая; воспоминания как нити наполняли сосуд.
— Посмотри на меня…
Я смотрел в его глаза. Будь на моем месте кто-то другой, он бы удивился, не поверил, засомневался: а тот ли это человек? Я смотрел в его глаза и видел что-то необъяснимое: внутри его черных, полуприкрытых веками зрачков вспыхивало и гасло сияние, будто рождение новой звезды, будто гибель отжившего солнца… Там была боль, и было облегчение; там были мучения, и была награда; там были страдание, и было искупление.
Наверное, Снейп никогда ничего не просил. Потому что знал, что не сможет получить. Ни от доброго дедушки Дамблдора — гроссмейстера, разыгрывавшего очередную комбинацию: разве можно принять в расчет желание очередной пешки? Ни от Темного Лорда, чьим безмолвным, покорным и, казалось бы, верным рабом он был.
Самого же профессора просили часто — вернее, даже не просили, а требовали. Требовали знаний, зелий, помощи. Потом цена выросла: потребовали ум, честь, свободу, а в конце концов — и профессор всегда знал, что так будет, — потребовали жизнь.
Он платил всю свою жизнь: наверное, даже больше, чем Дамблдор, больше, чем Волдеморт. А за что? За детство, которого не было; за бедность, которой он не заслужил; за беспочвенное презрение и одиночество; за безответную любовь. Им пренебрегли, а он молча, с достоинством хранил в своем сердце то немногое, что помогало ему день за днем держаться независимо и гордо.
Воспоминания… Он жил одним днём, не желая завтрашнего, потому что завтра могло и не настать. Но его поддержка и опора была в воспоминаниях.
И он отдал их мне. Волнуясь, торопясь, словно этот непостижимый человек боялся, что никто так и не разделит его света, его понимания, его счастья.
Больше он ничего не сказал. Не смог. Но его глаза были открыты до тех пор, пока я отчаянно и горько не кивнул.
Он попросил. Первый и последний раз в жизни. Не закрываясь, не стыдясь, ничего не предлагая, ничего не обещая, просто… Я видел морщины в уголках его глаз, рта, около носа, складку между бровей.
Тяжело дыша от волнения, стараясь не шуметь, Гарри и Гермиона шли под мантией-невидимкой по подземному проходу к Визжащей хижине. Было сыро, холодно, и неприятно тихо. Сейчас в замке шел бой: крики нападающих и жертв, звуки взрывов и обвалов — Хогвартс рушился прямо над ними.
— Гарри, — нервно шепнула спутница, — как ты думаешь…
— Ш-ш-ш… — юноша вскинул руку и пригнулся.
— Что там, Гарри? — девушка вытащила палочку из рукава. — Там кто-то есть?
— Да. Тихо, Гермиона: кажется, там…
— А, Северус, я ждал тебя, — его шепот перебил резкий голос Волдеморта.
Все знали, что профессор Северус Снейп был преподавателем Хогвартса, главой дома Слизерин, Мастером Зелий. Немногие посвященные знали, что он был двойным агентом, членом Ордена Феникса и Пожирателем Смерти. Волдеморт знал, насколько профессор погряз в смерти, так же, как Дамблдор знал, насколько он стремился к свету. Один знал, как согрешил Снейп, другой знал, какую цену он заплатил, чтобы искупить свои ошибки, проступки, грехи… В тот день профессор заплатил за всё: за свое рабство и за нашу свободу, за свои поражения и за нашу Победу, за своё одиночество и за наших друзей, детей, внуков.
Когда последние шорохи скольжения змеиного тела и шагов Волдеморта затихли, юноша без колебаний вошел в хижину, Гермиона зашла следом. Они не были готовы к тому, что увидели. Гарри оглянулся и быстро оказался возле профессора. На коленях.
Профессор лежал в луже собственной крови; из прокушенного горла к плечам стекала струйка, окрашивая когда-то белоснежный воротник рубашки в багряный цвет. Слизеринец стиснул зубы, из последних сил сдерживая мучительные судороги. Яд быстро распространялся в крови, ослабляя его тело и разум. Снейп пытался что-то сделать, что-то сказать…
— Собери их, — со стоном произнес профессор, словно раненый зверь, который видит приближение смерти, но не собирается уходить один. Только с врагом.
— Гермиона, дай фляжку, склянку, что-нибудь!
Девушка быстро протянула пробирку. Туда скатилась одна капля, вторая; воспоминания как нити наполняли сосуд.
— Посмотри на меня…
Я смотрел в его глаза. Будь на моем месте кто-то другой, он бы удивился, не поверил, засомневался: а тот ли это человек? Я смотрел в его глаза и видел что-то необъяснимое: внутри его черных, полуприкрытых веками зрачков вспыхивало и гасло сияние, будто рождение новой звезды, будто гибель отжившего солнца… Там была боль, и было облегчение; там были мучения, и была награда; там были страдание, и было искупление.
Наверное, Снейп никогда ничего не просил. Потому что знал, что не сможет получить. Ни от доброго дедушки Дамблдора — гроссмейстера, разыгрывавшего очередную комбинацию: разве можно принять в расчет желание очередной пешки? Ни от Темного Лорда, чьим безмолвным, покорным и, казалось бы, верным рабом он был.
Самого же профессора просили часто — вернее, даже не просили, а требовали. Требовали знаний, зелий, помощи. Потом цена выросла: потребовали ум, честь, свободу, а в конце концов — и профессор всегда знал, что так будет, — потребовали жизнь.
Он платил всю свою жизнь: наверное, даже больше, чем Дамблдор, больше, чем Волдеморт. А за что? За детство, которого не было; за бедность, которой он не заслужил; за беспочвенное презрение и одиночество; за безответную любовь. Им пренебрегли, а он молча, с достоинством хранил в своем сердце то немногое, что помогало ему день за днем держаться независимо и гордо.
Воспоминания… Он жил одним днём, не желая завтрашнего, потому что завтра могло и не настать. Но его поддержка и опора была в воспоминаниях.
И он отдал их мне. Волнуясь, торопясь, словно этот непостижимый человек боялся, что никто так и не разделит его света, его понимания, его счастья.
Больше он ничего не сказал. Не смог. Но его глаза были открыты до тех пор, пока я отчаянно и горько не кивнул.
Он попросил. Первый и последний раз в жизни. Не закрываясь, не стыдясь, ничего не предлагая, ничего не обещая, просто… Я видел морщины в уголках его глаз, рта, около носа, складку между бровей.
Страница 1 из 2
