Фандом: Песнь Льда и Огня. Сыновья развязали войну, а каково было матерям?
Добавить в моё избранное
8 мин, 29 сек 11329
Дождь — холодный, промозглый, совсем не летний — зарядил еще с ночи.
Внутренний двор Стонхеджа превратился в болото: в самых сухих местах грязь просто хлюпала под ногами, в самых глубоких — засасывала по щиколотку вместе с башмаками. Господская повозка увязала уже дважды даже не выехав из ворот, и конюхи, бранясь, выталкивали ее из бурого месива.
— Мы так никогда не выедем, — капризно протянула леди Бракен, высунувшись из окна. — А лорд Талли ждать не станет.
— Уймись, женщина, — процедил Бонифер, стискивая в руках поводья коня. Ехать на поклон к Медгару Талли — тому самому, которому они с переменным успехом задавали трепку последний год — ему вовсе не хотелось, но старый лис все же оставался их сюзереном — раз, и для будущего семьи требовалось продемонстрировать лояльность королю — два. А пир в честь победы, задаваемый на днях в Риверране, ничем иным, как демонстрацией лояльности, не был. — Не треснет, подождет.
— К слову о «подождет», — драгоценная леди-жена, чтоб ее Иные взяли, наморщила свой эренфордовский нос. — Твоя сестра что-то не торопится. Слуги даже ее сундук вниз не снесли.
— Разве? — нахмурился Бонифер и спрыгнул на землю, ничуть не заботясь о забрызгавшей плащ грязи. — Сейчас я с ней поговорю.
Дорогу до покоев сестры он знал наизусть — та, даром что была давно не девицей, продолжала жить в светелке в южной башне замка. Пройти через холл, потом через главный зал… направо, до конца по коридору… ступеньки, ступеньки, ступеньки — на самый верх, почти под крышу… вот она — знакомая, хоть и потемневшая от времени дубовая дверь. Из-за нее не доносилось ни звука, только свечные отблески падали из щели у пола — как в склепе; Бонифер замер на мгновение, потом тряхнул головой, отгоняя странные мысли, и вошел.
В комнате было сумрачно — свет лился только из окна да от свечи у небольшого изваяния Матери в нише у кровати. Сестра сидела за столом; перед ней лежал детский щит и письмо, зачитанное почти до дыр; она водила пальцами то по одному, по другому, неотрывно глядя в окно: там, внизу, вилась дорога на юг — в Королевские земли, в столицу и дальше — в Простор. Ее темные глаза запали, в волосах появились серебряные нити седины; лицо из-за полумрака и траурного платья тоже казалось почерневшим — как у старых статуй в крипте. Когда Бонифер вошел, она чуть вздрогнула, но не переменила позы и не произнесла ни слова.
— Сестрица, — Бонифер постарался произнести это как можно мягче, но слово все равно повисло камнем в вязкой тишине. — Все готово. Мы отправляемся в Ривверран.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она открыла рот.
— Я не поеду, Бонни.
Этого следовало ожидать.
— Послушай, — Бонифер опустился перед ней на колени и взял ее руки — холодные, как у покойницы — в свои. — Я понимаю и разделяю твое горе. Но мы должны…
— Должны! — сестра развернулась к нему так резко, что он чуть не упал на пол; в глазах, доселе пустых и мертвых, вновь полыхало яростное пламя, и Бонифер с облегчением выдохнул: он наконец-то видел прежнюю Барбу — ту, перед которой не смог устоять даже дракон. — Кому должны? Драному лису Талли? Или сморчку, по ошибке зовущемуся королем? — она скривила губы в непонятной, злой гримасе. — И что должны? Пить, веселиться, праздновать свое поражение? А как я могу веселиться и праздновать, когда мой сын… мой единственный сын…
Она задохнулась, будто ее ударили в живот, и снова уставилась в окно. Бонифер молчал, не в силах подобрать слов.
— Он жив, — промолвил он наконец. — Эйгор в изгнании — но он жив.
— Жив, — горько повторила Барба. — Ненавидимый всей этой швалью, опозоренный и проклинаемый на каждом перекрестке, за сотни лиг от дома. Что это за жизнь? — она посмотрела Бониферу в глаза. — Ты и мне хочешь того же, брат? Хочешь, чтобы осмеивали и проклинали не только его, но и меня — его мать?
— Нет, но… Послушай! — не выдержал Бонифер. — Я знаю, что тебе нелегко, но ты должна там быть, понимаешь — должна! Мы все должны там быть… один только Иной знает, что творится в голове у Медгара Талли, и как он расценит твое отсутствие…
Взгляд Барбы потяжелел, и Бонифер умолк на полуслове, невольно вспомнив покойного лорда-отца. Из всех детей она больше всего походила на него — и умом, и статью; наверное, поэтому старый мерин любил ее больше других, и даже не особо пилил ее, когда она не оправдала его надежд, не став королевой, н матерью бастарда. Самому Бониферу от отца доставалось намного чаще.
— Если я приеду в Риверран, на празднование победы над моим сыном, это будет означать, что даже я его осуждаю, — жестко произнесла Барба. — Эйгор — это все, что у меня осталось, и так я его не предам. Можешь увезти меня силой — я на ближайшей стоянке выпрыгну в окно и вернусь в Стонхедж пешком. Ноги моей в Риверране не будет — и наплевать, кто и что об этом подумает.
Возразить на это было нечего.
Внутренний двор Стонхеджа превратился в болото: в самых сухих местах грязь просто хлюпала под ногами, в самых глубоких — засасывала по щиколотку вместе с башмаками. Господская повозка увязала уже дважды даже не выехав из ворот, и конюхи, бранясь, выталкивали ее из бурого месива.
— Мы так никогда не выедем, — капризно протянула леди Бракен, высунувшись из окна. — А лорд Талли ждать не станет.
— Уймись, женщина, — процедил Бонифер, стискивая в руках поводья коня. Ехать на поклон к Медгару Талли — тому самому, которому они с переменным успехом задавали трепку последний год — ему вовсе не хотелось, но старый лис все же оставался их сюзереном — раз, и для будущего семьи требовалось продемонстрировать лояльность королю — два. А пир в честь победы, задаваемый на днях в Риверране, ничем иным, как демонстрацией лояльности, не был. — Не треснет, подождет.
— К слову о «подождет», — драгоценная леди-жена, чтоб ее Иные взяли, наморщила свой эренфордовский нос. — Твоя сестра что-то не торопится. Слуги даже ее сундук вниз не снесли.
— Разве? — нахмурился Бонифер и спрыгнул на землю, ничуть не заботясь о забрызгавшей плащ грязи. — Сейчас я с ней поговорю.
Дорогу до покоев сестры он знал наизусть — та, даром что была давно не девицей, продолжала жить в светелке в южной башне замка. Пройти через холл, потом через главный зал… направо, до конца по коридору… ступеньки, ступеньки, ступеньки — на самый верх, почти под крышу… вот она — знакомая, хоть и потемневшая от времени дубовая дверь. Из-за нее не доносилось ни звука, только свечные отблески падали из щели у пола — как в склепе; Бонифер замер на мгновение, потом тряхнул головой, отгоняя странные мысли, и вошел.
В комнате было сумрачно — свет лился только из окна да от свечи у небольшого изваяния Матери в нише у кровати. Сестра сидела за столом; перед ней лежал детский щит и письмо, зачитанное почти до дыр; она водила пальцами то по одному, по другому, неотрывно глядя в окно: там, внизу, вилась дорога на юг — в Королевские земли, в столицу и дальше — в Простор. Ее темные глаза запали, в волосах появились серебряные нити седины; лицо из-за полумрака и траурного платья тоже казалось почерневшим — как у старых статуй в крипте. Когда Бонифер вошел, она чуть вздрогнула, но не переменила позы и не произнесла ни слова.
— Сестрица, — Бонифер постарался произнести это как можно мягче, но слово все равно повисло камнем в вязкой тишине. — Все готово. Мы отправляемся в Ривверран.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она открыла рот.
— Я не поеду, Бонни.
Этого следовало ожидать.
— Послушай, — Бонифер опустился перед ней на колени и взял ее руки — холодные, как у покойницы — в свои. — Я понимаю и разделяю твое горе. Но мы должны…
— Должны! — сестра развернулась к нему так резко, что он чуть не упал на пол; в глазах, доселе пустых и мертвых, вновь полыхало яростное пламя, и Бонифер с облегчением выдохнул: он наконец-то видел прежнюю Барбу — ту, перед которой не смог устоять даже дракон. — Кому должны? Драному лису Талли? Или сморчку, по ошибке зовущемуся королем? — она скривила губы в непонятной, злой гримасе. — И что должны? Пить, веселиться, праздновать свое поражение? А как я могу веселиться и праздновать, когда мой сын… мой единственный сын…
Она задохнулась, будто ее ударили в живот, и снова уставилась в окно. Бонифер молчал, не в силах подобрать слов.
— Он жив, — промолвил он наконец. — Эйгор в изгнании — но он жив.
— Жив, — горько повторила Барба. — Ненавидимый всей этой швалью, опозоренный и проклинаемый на каждом перекрестке, за сотни лиг от дома. Что это за жизнь? — она посмотрела Бониферу в глаза. — Ты и мне хочешь того же, брат? Хочешь, чтобы осмеивали и проклинали не только его, но и меня — его мать?
— Нет, но… Послушай! — не выдержал Бонифер. — Я знаю, что тебе нелегко, но ты должна там быть, понимаешь — должна! Мы все должны там быть… один только Иной знает, что творится в голове у Медгара Талли, и как он расценит твое отсутствие…
Взгляд Барбы потяжелел, и Бонифер умолк на полуслове, невольно вспомнив покойного лорда-отца. Из всех детей она больше всего походила на него — и умом, и статью; наверное, поэтому старый мерин любил ее больше других, и даже не особо пилил ее, когда она не оправдала его надежд, не став королевой, н матерью бастарда. Самому Бониферу от отца доставалось намного чаще.
— Если я приеду в Риверран, на празднование победы над моим сыном, это будет означать, что даже я его осуждаю, — жестко произнесла Барба. — Эйгор — это все, что у меня осталось, и так я его не предам. Можешь увезти меня силой — я на ближайшей стоянке выпрыгну в окно и вернусь в Стонхедж пешком. Ноги моей в Риверране не будет — и наплевать, кто и что об этом подумает.
Возразить на это было нечего.
Страница 1 из 3
