Фандом: Песнь Льда и Огня. Сыновья развязали войну, а каково было матерям?
Добавить в моё избранное
8 мин, 29 сек 11330
Бонифер поднялся, примиряюще вскидывая руки.
— Твое дело, сестра. Так и быть, скажу, что ты захворала.
— Передай лорду Талли мои заверения в почтении к нему и королю, — глухо проворчала Барба, остывая и ссутуливаясь. — И плюнь в лицо Мисси Блэквуд от моего имени — если она, конечно, заявится, а не выхаживает свое отродье.
— Да мальчишка, поди, помер давно, — недоверчиво хохотнул Бонифер. — Эйгор, говорят, ему полголовы снес, с такими ранами не выживают.
— Этот выродок и Рок Валирии бы пережил и не поморщился, — устало процедила Барба. — А теперь оставь меня, брат. Горе мое не дает мне покоя.
Бонифер коротко поклонился ей и, аккуратно притворив дверь и коротко выругавшись, начал спускаться вниз — к дождю и жене с детьми. Спасибо племянничку, наворотил дел и удрал за Узкое море, а ему, Бониферу, разгребать… а, ладно. Парень сделал все, что мог, и даже больше; главное теперь, чтобы жив-здоров остался и сложа руки не сидел, а уж они тут постараются продержаться до его возвращения. Травой будут стелиться под ногами у некоторых, а продержатся. Не могут не продержаться.
Потому, что терпеть того, кто сейчас сидел на Железном троне, Бонифер не желал — в том числе и по личным причинам. А Эйгор был одним из немногих, кто способен посадить на трон настоящего короля.
Уехали, слава Семерым. Думала, уж не соберутся.
Барба выдохнула и повела затекшими плечами, едва цокот копыт и скрип колес заглохли в шуме дождя. Она не помнила, сколько сидела так, вглядываясь в горизонт — седмицу, две? Или больше? Когда ворон, прилетевший в Стонхедж, принес из Простора воистину черные вести — о гибели сына принцессы Дейны, о поражении и позоре ее собственного сына? Лорд Талли собирает всех на пир… значит, не меньше луны прошло. Не меньше луны нескончаемой тревоги и отрывочных слухов, по которым Барба понимала, что ее сын жив — и не сломлен, хоть и побежден.
Его детский щит, нашедшийся на дне сундука, она не выпускала из рук с того самого проклятого дня. Щит — и последнее письмо, пришедшее с вороном из их лагеря; Барба читала и перечитывала его столько раз, что невольно выучила наизусть. Она помнила и последние дни Эйгора в Стонхедже — как он появился у ворот во главе отряда, черный от усталости и южной пыли, как выслушивал кузенов и коротко раздавал людям приказы; как поцеловал ее на прощание, взвился в седло и снова уехал на войну, не пробыв дома и седмицы. Помнила и его последние слова.
Я вернусь с победой, матушка. Эти сопляки — ничто против нас; к новой луне мы уже будем в Королевской Гавани. Привезти тебе голову Дейрона или предпочитаешь посмотреть на нее на пике?
Однако, сморчок Дейрон сохранил и голову, и трон, а на самого Эйгора была объявлена охота. В последнем Барба не сомневалась — сыночек Эйгона всегда был мстительным мерзавцем, он не успокоится, пока не изведет всех своих врагов. Она ничем не могла помочь сыну — ей оставалось только ждать, надеяться и молиться Матери о том, чтобы та не оставила его своей милостью на чужбине.
Дождь снаружи немного утих — превратился из ливня в мерзостную морось, но Барба все равно вымокла до нитки, пока шла до замковой септы. Стонхедж словно опустел — непогода загнала людей и животных под крыши; в септе тоже было пусто и полутемно — только свечи чадили у алтарей Семерых. Сняв капюшон, Барба привычно преклонила колени перед алтарем Матери, вскинула голову… и замерла.
С резной статуи на нее смотрел усталое и скорбное лицо Милессы Блэквуд.
Барба почувствовала, как к горлу подкатывает ком желчи. Все, все из-за нее, вороньей суки, и ее полудохлого отродья! Если бы ублюдок Дейрон не подсунул мерзавку Эйгону… если бы у сестрицы Бетани, дуры похотливой, достало силы придушить красноглазого пащенка еще в детстве… сын Дейны был бы сейчас на троне, принадлежавшем ему по праву, а ее сын — подле него. О Воин, почему ты не вложил достаточно силы Эйгору в руку… почему не снес он сразу вороненку его гнилую голову, почему лишь ранил?! Почему сука из Рейвентри не мучается сейчас так же, как она, почему не оплакивает собственное дитя как она, Барба?!
— Что тебе еще нужно? — прохрипела она с ненавистью. — Ты забрала у меня любовь Эйгона, отца, сестру… а теперь еще и сына почти отняла! Что тебе еще надо, проклятая ведьма?!
Лик Матери дрогнул и поплыл в неверном свете свечей; Барба сморгнула и вздрогнула. Нет, не Милесса смотрела на нее, а Нейрис — королева-тихоня, та, которую Барба и соперницей-то не считала, та, над которой так часто подтрунивала — одна ли, с Эйгоном ли — не стесняясь ее происхождения. Смотрела кротко и печально — словно жалела и заранее прощала за все, что Эйгор причинил ее сыну. Барба не выдержала и зажмурилась; как бы она ни старалась, пара слезинок скатилась из-под плотно сомкнутых век.
— Прошу, — прошептала она на грани слышимости. — Ты тоже мать, ты тоже радеешь за детей своих… Не за себя прошу — за него!
— Твое дело, сестра. Так и быть, скажу, что ты захворала.
— Передай лорду Талли мои заверения в почтении к нему и королю, — глухо проворчала Барба, остывая и ссутуливаясь. — И плюнь в лицо Мисси Блэквуд от моего имени — если она, конечно, заявится, а не выхаживает свое отродье.
— Да мальчишка, поди, помер давно, — недоверчиво хохотнул Бонифер. — Эйгор, говорят, ему полголовы снес, с такими ранами не выживают.
— Этот выродок и Рок Валирии бы пережил и не поморщился, — устало процедила Барба. — А теперь оставь меня, брат. Горе мое не дает мне покоя.
Бонифер коротко поклонился ей и, аккуратно притворив дверь и коротко выругавшись, начал спускаться вниз — к дождю и жене с детьми. Спасибо племянничку, наворотил дел и удрал за Узкое море, а ему, Бониферу, разгребать… а, ладно. Парень сделал все, что мог, и даже больше; главное теперь, чтобы жив-здоров остался и сложа руки не сидел, а уж они тут постараются продержаться до его возвращения. Травой будут стелиться под ногами у некоторых, а продержатся. Не могут не продержаться.
Потому, что терпеть того, кто сейчас сидел на Железном троне, Бонифер не желал — в том числе и по личным причинам. А Эйгор был одним из немногих, кто способен посадить на трон настоящего короля.
Уехали, слава Семерым. Думала, уж не соберутся.
Барба выдохнула и повела затекшими плечами, едва цокот копыт и скрип колес заглохли в шуме дождя. Она не помнила, сколько сидела так, вглядываясь в горизонт — седмицу, две? Или больше? Когда ворон, прилетевший в Стонхедж, принес из Простора воистину черные вести — о гибели сына принцессы Дейны, о поражении и позоре ее собственного сына? Лорд Талли собирает всех на пир… значит, не меньше луны прошло. Не меньше луны нескончаемой тревоги и отрывочных слухов, по которым Барба понимала, что ее сын жив — и не сломлен, хоть и побежден.
Его детский щит, нашедшийся на дне сундука, она не выпускала из рук с того самого проклятого дня. Щит — и последнее письмо, пришедшее с вороном из их лагеря; Барба читала и перечитывала его столько раз, что невольно выучила наизусть. Она помнила и последние дни Эйгора в Стонхедже — как он появился у ворот во главе отряда, черный от усталости и южной пыли, как выслушивал кузенов и коротко раздавал людям приказы; как поцеловал ее на прощание, взвился в седло и снова уехал на войну, не пробыв дома и седмицы. Помнила и его последние слова.
Я вернусь с победой, матушка. Эти сопляки — ничто против нас; к новой луне мы уже будем в Королевской Гавани. Привезти тебе голову Дейрона или предпочитаешь посмотреть на нее на пике?
Однако, сморчок Дейрон сохранил и голову, и трон, а на самого Эйгора была объявлена охота. В последнем Барба не сомневалась — сыночек Эйгона всегда был мстительным мерзавцем, он не успокоится, пока не изведет всех своих врагов. Она ничем не могла помочь сыну — ей оставалось только ждать, надеяться и молиться Матери о том, чтобы та не оставила его своей милостью на чужбине.
Дождь снаружи немного утих — превратился из ливня в мерзостную морось, но Барба все равно вымокла до нитки, пока шла до замковой септы. Стонхедж словно опустел — непогода загнала людей и животных под крыши; в септе тоже было пусто и полутемно — только свечи чадили у алтарей Семерых. Сняв капюшон, Барба привычно преклонила колени перед алтарем Матери, вскинула голову… и замерла.
С резной статуи на нее смотрел усталое и скорбное лицо Милессы Блэквуд.
Барба почувствовала, как к горлу подкатывает ком желчи. Все, все из-за нее, вороньей суки, и ее полудохлого отродья! Если бы ублюдок Дейрон не подсунул мерзавку Эйгону… если бы у сестрицы Бетани, дуры похотливой, достало силы придушить красноглазого пащенка еще в детстве… сын Дейны был бы сейчас на троне, принадлежавшем ему по праву, а ее сын — подле него. О Воин, почему ты не вложил достаточно силы Эйгору в руку… почему не снес он сразу вороненку его гнилую голову, почему лишь ранил?! Почему сука из Рейвентри не мучается сейчас так же, как она, почему не оплакивает собственное дитя как она, Барба?!
— Что тебе еще нужно? — прохрипела она с ненавистью. — Ты забрала у меня любовь Эйгона, отца, сестру… а теперь еще и сына почти отняла! Что тебе еще надо, проклятая ведьма?!
Лик Матери дрогнул и поплыл в неверном свете свечей; Барба сморгнула и вздрогнула. Нет, не Милесса смотрела на нее, а Нейрис — королева-тихоня, та, которую Барба и соперницей-то не считала, та, над которой так часто подтрунивала — одна ли, с Эйгоном ли — не стесняясь ее происхождения. Смотрела кротко и печально — словно жалела и заранее прощала за все, что Эйгор причинил ее сыну. Барба не выдержала и зажмурилась; как бы она ни старалась, пара слезинок скатилась из-под плотно сомкнутых век.
— Прошу, — прошептала она на грани слышимости. — Ты тоже мать, ты тоже радеешь за детей своих… Не за себя прошу — за него!
Страница 2 из 3
