Фандом: Ориджиналы. Тихая ночь, волшебная ночь… Ночь, когда родился Христос… Ночь светлого Рождества. Иногда в эту ночь сказки спускаются к нам с небес…
Добавить в моё избранное
6 мин, 13 сек 13444
Маленькая Эмилия посапывала в своей кроватке. За окном валил снег — зима в Вене выдалась на редкость снежной. Пушистые ветви ели, росшей во дворе, нежно стучали в стекло: то была поступь уходящего года. Под чьми-то шагами скрипел снег на тротуарах: запоздавшие прохожие торопились домой, в тепло, к камину и елке. Наверное, так же встречал Рождество и маленький Моцарт: приобняв плюшевого медведя, зарывшись носом в пушистое одеяло, слыша сквозь сон ласковый треск дров в камине.
Малютка спала. Она никогда не запоминала снов, но видела их каждую ночь. Какое же детство без сновидений? Царица ночи — не та, которую поет тетя Ли, — дарила ей замечательную возможность радоваться хотя бы в темное время суток. Эмилии никогда не приходилось плакать, но она тосковала. Тосковала по матери, по брату, по бабушке де Сольеро. Тихо, не смея огорчить отца, приходила грусть на ее тонкое личико, бледное от переживаний и малокровия, и тогда девчушка становилась робкой, задумчивой, с трудом соглашалась играть в снежки или кататься на коньках.
У нее были самые лучшие коньки в мире: маленькие, ослепительно белые, с острым блестящим лезвием, они идеально сидели на ее крохотной ножке. Надев их, она неслась по катку, заливисто смеясь своим серебристым смехом. А тоскуя, она молчала, послушно перебирая ногами рядом с отцом и его лучшим другом, ее неофициальной матерью. Она никогда не называла тетю Ли мамой, но ощущение прикосновений ее холодных, но таких ласковых рук к своему лбу успокаивало, заставляло думать, что ее семья состоит не из одного папы. Именно поэтому, когда на нее находила тоска, отец, прекрасно выучивший все признаки, звал добрую женщину с печальными серыми глазами и перекошенными бровями. Кроме того, Эмилия несколько раз замечала, что после того, как Лидия умоется, вокруг ее рта появляются какие-то непонятные следы. Она пыталась спрашивать об этом ее, но получала мягкий отпор, и названная мать тотчас же прекращала успокаивать малютку. Поэтому девочка, боясь потерять эти скупые ласки, перестала спрашивать ее.
Эмилия спала. Няня, получившая строгий приказ не отходить от нее, прикорнула рядом на кушетке, готовая подбежать к своей подопечной в любой момент. Тетушка Плинг привыкла: именно тогда, когда пара отправлялась на поздний концерт — Боже, неужели нельзя делать их пораньше?! — на девочку накатывал приступ тоски, она часами лежала без сна, безропотно делая все, что говорила няня. Один доктор, которому отец отважился показать свою Милли, сказал, что это психическое. С тех пор она не видела ни одного врача. Папа почти окончил медицинский университет и мог самостоятельно заботиться о ее здоровье.
Малютка спала. Ее тонкие бровки, унаследованные, как и пости все остальные черты, от отца, сложились в трогательную гримаску, придавшую ее личику скорбное выражение. Ей снился прошлый год, когда они с братом Лионом отмечали праздник вместе с обоими родителями на какой-то очень важной елке. Горели свечи, было очень жарко, а тарелки на столах так блестели, что глазам было больно. Ровные ряды пустых тарелок на белой, как утренний снег, скатерти… Тарелки, тарелки, тарелки… А потом вдруг объявили что-то очень громко, и на небольшой помост вышел отец, улыбающийся, взволнованный — Эмилия видела, как нервно теребит он манжету.
— Это же папа! Папа! — сказала она, кажется, не слишком тихо. Все вокруг засмеялись, кто-то сунул ей в ладошку мандарин, мать, красная от возмущения, недовольно покосилась на дочь, а Лион сделал вид, что не знает ее. Отец оглянулся туда, откуда только что вышел, и протянул кому-то руку. Из-за занавески появилась его партнерша — какое сложное слово! — и мать нахмурилась еще больше. Папа улыбнулся женщине, она улыбнулась ему, приподнимая свои неровные брови, и они запели. Пели они, кажется, что-то испанское, но Эмилия с трудом разбирала слова. А мать бормотала про себя какие-то странные выражения, которые дочь почему-то постеснялась запомнить.
Девочка спала. А за окном жили люди: венские любители оперы бодрствовали в этот поздний час. К дому подъехала машина, снег заскрипел под ее тяжестью. Хлопнули дверцы, кто-то приглушенно засмеялся, и автомобиль скрылся прочь. Звякнули ключи. Тетушка Плинг не проснулась, Эмилия тоже. Входная дверь с еле слышным скрипом отворилась, и в дом тихо вошла вернувшаяся пара, стряхивая с себя хлопья снега. Мужчина, повесив свое пальто на вешалку, помог своей спутнице отряхнуться, шаловливо осыпая ее лицо снегом: концерт удался и у него было отличное настроение. Часы в столовой пробили полночь.
— С новым годом! — одними губами прошептал Хосе и улыбнулся, поблескивая в темноте своими мягкими смеющимися глазами. Он привык к ней за те три года, которые они пропели и проиграли вместе, и относился к ней, как к сестре. Хотя даже Патрисия не пользовалась у него таким доверием, каким пользовалась Лидия.
— С новым счастьем, — вторила ему та, беззвучно смеясь. Раз в год она изменяла себе и превращалась из пессимиста в оптимистично настроенную женщину.
Малютка спала. Она никогда не запоминала снов, но видела их каждую ночь. Какое же детство без сновидений? Царица ночи — не та, которую поет тетя Ли, — дарила ей замечательную возможность радоваться хотя бы в темное время суток. Эмилии никогда не приходилось плакать, но она тосковала. Тосковала по матери, по брату, по бабушке де Сольеро. Тихо, не смея огорчить отца, приходила грусть на ее тонкое личико, бледное от переживаний и малокровия, и тогда девчушка становилась робкой, задумчивой, с трудом соглашалась играть в снежки или кататься на коньках.
У нее были самые лучшие коньки в мире: маленькие, ослепительно белые, с острым блестящим лезвием, они идеально сидели на ее крохотной ножке. Надев их, она неслась по катку, заливисто смеясь своим серебристым смехом. А тоскуя, она молчала, послушно перебирая ногами рядом с отцом и его лучшим другом, ее неофициальной матерью. Она никогда не называла тетю Ли мамой, но ощущение прикосновений ее холодных, но таких ласковых рук к своему лбу успокаивало, заставляло думать, что ее семья состоит не из одного папы. Именно поэтому, когда на нее находила тоска, отец, прекрасно выучивший все признаки, звал добрую женщину с печальными серыми глазами и перекошенными бровями. Кроме того, Эмилия несколько раз замечала, что после того, как Лидия умоется, вокруг ее рта появляются какие-то непонятные следы. Она пыталась спрашивать об этом ее, но получала мягкий отпор, и названная мать тотчас же прекращала успокаивать малютку. Поэтому девочка, боясь потерять эти скупые ласки, перестала спрашивать ее.
Эмилия спала. Няня, получившая строгий приказ не отходить от нее, прикорнула рядом на кушетке, готовая подбежать к своей подопечной в любой момент. Тетушка Плинг привыкла: именно тогда, когда пара отправлялась на поздний концерт — Боже, неужели нельзя делать их пораньше?! — на девочку накатывал приступ тоски, она часами лежала без сна, безропотно делая все, что говорила няня. Один доктор, которому отец отважился показать свою Милли, сказал, что это психическое. С тех пор она не видела ни одного врача. Папа почти окончил медицинский университет и мог самостоятельно заботиться о ее здоровье.
Малютка спала. Ее тонкие бровки, унаследованные, как и пости все остальные черты, от отца, сложились в трогательную гримаску, придавшую ее личику скорбное выражение. Ей снился прошлый год, когда они с братом Лионом отмечали праздник вместе с обоими родителями на какой-то очень важной елке. Горели свечи, было очень жарко, а тарелки на столах так блестели, что глазам было больно. Ровные ряды пустых тарелок на белой, как утренний снег, скатерти… Тарелки, тарелки, тарелки… А потом вдруг объявили что-то очень громко, и на небольшой помост вышел отец, улыбающийся, взволнованный — Эмилия видела, как нервно теребит он манжету.
— Это же папа! Папа! — сказала она, кажется, не слишком тихо. Все вокруг засмеялись, кто-то сунул ей в ладошку мандарин, мать, красная от возмущения, недовольно покосилась на дочь, а Лион сделал вид, что не знает ее. Отец оглянулся туда, откуда только что вышел, и протянул кому-то руку. Из-за занавески появилась его партнерша — какое сложное слово! — и мать нахмурилась еще больше. Папа улыбнулся женщине, она улыбнулась ему, приподнимая свои неровные брови, и они запели. Пели они, кажется, что-то испанское, но Эмилия с трудом разбирала слова. А мать бормотала про себя какие-то странные выражения, которые дочь почему-то постеснялась запомнить.
Девочка спала. А за окном жили люди: венские любители оперы бодрствовали в этот поздний час. К дому подъехала машина, снег заскрипел под ее тяжестью. Хлопнули дверцы, кто-то приглушенно засмеялся, и автомобиль скрылся прочь. Звякнули ключи. Тетушка Плинг не проснулась, Эмилия тоже. Входная дверь с еле слышным скрипом отворилась, и в дом тихо вошла вернувшаяся пара, стряхивая с себя хлопья снега. Мужчина, повесив свое пальто на вешалку, помог своей спутнице отряхнуться, шаловливо осыпая ее лицо снегом: концерт удался и у него было отличное настроение. Часы в столовой пробили полночь.
— С новым годом! — одними губами прошептал Хосе и улыбнулся, поблескивая в темноте своими мягкими смеющимися глазами. Он привык к ней за те три года, которые они пропели и проиграли вместе, и относился к ней, как к сестре. Хотя даже Патрисия не пользовалась у него таким доверием, каким пользовалась Лидия.
— С новым счастьем, — вторила ему та, беззвучно смеясь. Раз в год она изменяла себе и превращалась из пессимиста в оптимистично настроенную женщину.
Страница 1 из 2
