Улыбайся

— Улыбайся, Джеймс, — говорит Лили.

Живот скручивает от боли, но она со скрипом сжимает зубы, стараясь не кривить лицо. Хочется с воем лезть на стенку, хочется бежать быстро-быстро и далеко-далеко, но Лили удерживает себя на месте, потому что какая-то её часть знает: не поможет. Остаётся только изображать карикатуру на приветливую улыбку, потому что даже обширный лицедейский опыт сейчас не помогает и оскал получается ну совсем не милым, и периодически дёргать своего парня за край мантии, чтобы он не забывал делать то же самое.

Чувство собственной ничтожности не отпускает, но Лили всё ещё пытается не пугать окружающих гримасой отвращения, заменившей обычную задорную улыбку на её лице. Выходит до крайности нелепо, и Сириус не упускает случая сообщить ей об этом с отвратительно-натуральной улыбкой:

— Эванс, ты яд хоть сплёвывай, а то Джейме нашего ненаглядного не откачают потом! — радостно кричит он слишком громко, чтобы она имела возможность проигнорировать.

— Иди в… — обратить внимание это ещё не придумать остроумный ответ. Лили недоговаривает только из-за навязанных самой себе рамок благопристойной ученицы. От безысходности хочется громогласно и не слишком оригинально материть всё и вся. Кажется, ещё парочка таких вот лучших-друзей-любимого-парня-как-я-могу-их-не-любить-как-я-могу-его-не-любить-он-же-такой-классный-и-вообще, и она с удовольствием применит парочку непростительных.

Выпускной, пиршество и последнее общее фото семикурсников-гриффиндорцев.

Лили семнадцать, и она почти готова самоубиться прямо здесь и сейчас.

От неизвестности впереди, от осознания собственной никчёмности вопреки учительским похвалам, от всего этого волшебного мира, что так и не стал ей родным за неполных семь лет.

Лили глубоко вздыхает, чувствуя болезненную дрожь по всему телу, корчит любезность и шагает к столу с напитками, чтобы напиться до состояния счастья и любви к ближним своим. Мародёры где-то на заднем плане отсвечивают одинаково сумасшедшими улыбками.

Лили семнадцать.

Это — волшебные со всех сторон экзамены, привычно-кастовая система школы, пубертатное окружение и волшебный-волшебный мир для маленького и пугливого маггла.

У Лили — парень, Джеймс. Это — тупые подкаты, пафос и блистательные друзья-придурки, это Северус, смотрящий на неё так. Хотя, сама виновата, к чёрту!

Это выбор «разрешающей любить» и ломка — больно-больно-больно! — по ухмыляющемуся чистокровке с привычкой попирать всё, до чего дотягивается его«свобода».

Ну не восхитительный ли повод?

— Лили, — предупреждает Ремус, когда её рука уверенно тянется к огневиски.

Она поворачивается к нему и смотрит в глаза. Пристально вглядывается в его всё ещё немного звериные после вчерашнего полнолуния зрачки, искренне желая, чтобы он прочитал всё по её взгляду, отчаянно желая, чтобы он тоже утонул в этой горечи бесполезности, захлебнулся в её боли и… может быть тем самым взял бы чуточку её на себя? Лили знает, он может. Он может, потому что именно он был самым снисходительным к её вечному страху потеряться в Джеймсе и его компании, он понимал её, потому что понимал и Северуса.

Но сейчас, сегодня, в эту секунду Ремус слишком слаб для неё, Лили чувствует.

Люпин потрясённо отворачивается. Он запомнит этот её взгляд на всю жизнь. Он видел себя в ней, он видел невыразимую боль и страх, он видел отчаяние.

Лили кривит губы в насмешливой улыбке и жалуется самой себе на отчаянную тупость людей.

Ну знаешь же, что нельзя, знаешь, что не получится, знаешь, что будет плохо… Зачем лезешь?!

Никто никогда не понимал её. Пусть это звучит банально и глупо, пусть давно известно, что в чужую голову не залезешь и мысли не прочтёшь — а иначе как? — но Лили всё равно превращала себя в центр мирозданья и всё надеялась, что кто-нибудь — хоть кто-нибудь! — поймёт её, когда она не позволяет себя понимать, поймёт, когда она безжалостно пресекает все попытки это сделать и уходит в себя, чтобы страдать с королевским величием и жалеть себя, убивая в себе же надежду на продвижение вперёд.

Мерлин, да знай она, что такой человек существует, она бы искала его всю жизнь! Она бы наплевала на свою гордость и перечеркнула бы всю свою особенность, избавилась бы от особого отношения, если бы только была точно уверена, что где-то есть тот, кто может избавить её от боли.

Но таких людей нет. В её истории точно.

— Улыбайся, — повторяет она сама себе, а ещё мысленно твердит, что дальше будет лучше и что это просто момент такой: переломный, исполненный надежд, которые — знаешь — скоро разрушатся, фальшивый момент, когда надо рыдать в обнимку с абсолютно безразличными тебе — вот да! — людьми, которых ты долгое время называл близкими.

Не скули и не вой. Не рычи. Не жалей, боже, только не начинай жалеть себя!