Фандом: Гарри Поттер. Настоящая любовь не верит в поражение. Перед настоящей любовью бессильна даже смерть.
Добавить в моё избранное
8 мин, 23 сек 17659
Жизнь Ремуса Люпина после Отдела Тайн разделилась на две части. На «до» и«после». И на Орден и Риту. Точнее, на Риту и Айрин. В Ордене Ремус никому не рассказывал о том, куда он уходит три раза в неделю. Не потому, что он хотел скрыть, совсем нет. Просто не мог рассказать никому. Даже Минерве, которая точно молча бы выслушала, качая головой, а потом просто тихо пододвинула бы чашку с горячим чаем, изрядно приправленным виски. Пожалуй, как ни странно, если бы он и мог кому-то сказать о том, куда он регулярно уходит, прокрадываясь, как вор, под стенкой и стараясь как можно тише закрывать за собой дверь, так это Северусу. Но у Северуса сейчас хватало забот. Он стал еще желтее и словно тоньше, суше, будто кто-то тихо по капле выпивал из него… Нет, не жизнь, Северус был живее всех живых, и желчи у него словно прибавилось. Северус не утешал бы, о нет. И сочувственно не молчал бы, подвигая чай или что покрепче. Северус был бы язвителен и резок. Но он был бы лекарством. А лекарства всегда горькие и резкие на вкус.
А сейчас Ремус оказался не готов. Даже когда Сириус был в Азкабане, он продолжал верить до последнего, по-детски наивно и отчаянно, что все будет хорошо, что счастливый случай все изменит. И счастливый случай привел к нему Скитер, потом счастливый случай надоумил его прийти к ней домой. И вот везение закончилось. И оказалось, что без этого везения мир стал серым, воздух словно стал тяжелее и давил на плечи. А, может, не воздух, а одиночество? Серое и безнадежное одиночество. Даже Дора не могла раскрасить мир обратно в мягкие и прозрачные тона, не могла снова оживить набросок голубым и зеленым. Пейзаж его жизни, писанный акварелью, растекся в ничто от двух слезинок женщины, которая была ему никем, даже больше, чем никем.
Он приходил к Рите молчать, и к Айрин — раскрашивать в голубой и зеленый ее еще пока такой чистый и светлый мир.
— Мы говорим обо всем, кроме, — как-то раз вырвалось у него, когда он наблюдал за тем, как тлеет в пепельнице ее тонкая сигарета.
— Да, — Скитер зябко передернула плечами. — Так лучше. Она не знала о нем, пока он был жив. Зачем говорить о нем теперь, когда его больше нет?
— Хотя бы пусть знает, каким он был, — воздух вдруг стал сухим и пыльным на вкус, из горла вместо мягкого вздоха вырвался хриплый кашель. — Не зная о том, что он ее отец.
— Нет, — отрезала тогда Рита, и они больше к этому разговору не возвращались.
Он продолжал приходить, приносить с собой дешевые сладости (на дорогие у него все равно не хватало денег), яркие рисунки Доры, больше похожие на страницы из маггловских комиксов, и рассказывать, не называя имен, про Сириуса, Джеймса… И почти ничего о себе.
— Знаешь, расскажи ей, — однажды внезапно сказала Скитер, и от ее голоса жалобно зазвенел на столе забытый коктейльный бокал. — Расскажи ей все. Кроме того, как это было там… Ну, ты знаешь, какие слова подобрать.
— Хорошо, — Ремус вглядывался в ее бледное лицо, — я расскажу.
— Вот и хорошо, — ее смех был колким и нервным, глаза блестели, как у горячечного больного, на щеках играл лихорадочный и нездоровый румянец.
— Мэг, что ты задумала? — Ремус яркому и броскому газетному «Рита» в последнее время предпочитал домашнее и уютное«Мэг». Скитер не протестовала.
— Ничего, — она повела плечом. — Мне надо работать. Я пришлю к тебе Айрин.
И тогда к одиночеству примешалось странное чувство тревоги. Все время возле уха словно звенела натянутая струна, словно пел комар, назойливо, пронзительно, на грани слышимости. Это было как головные боли перед полнолунием. Ремус улыбался, пил теплый чай вперемешку с дорогим виски и рассказывал, рассказывал взахлеб. Время словно сорвалось с места и понеслось, не разбирая дороги. Они все куда-то торопились, в богатом доме Риты словно поселилось ощущение, что хозяева готовятся уезжать. После очередного визита Ремус внезапно сделал Доре предложение. Сделал, не задумываясь, словно это проклятое время подхватило и его, сделал торопливо, словно они прощались на вокзале, словно именно эти слова Дора должна была услышать последними.
— Ты только жди меня, — вдруг добавил он, и Тонкс кивнула и прижалась к нему, судорожно вцепляясь в старый мятый пиджак.
— Ты тоже, — всхлипнула она и сунула ему в руку мятый клочок пергамента с очередным ярким и аляповатым рисунком.
Так прошел год. Рита работала на износ. Каждый день выходила новая статья, еще более скандальная, чем предыдущая. Новые заголовки, хлесткие, как пощечина, выбивающие из легких воздух, а из души изумление и возмущение. Казалось, что сейчас все можно, все правила смяли в огромный клубок и пустили под откос. И только маленькая девочка, по-блэковски темноватая и темноглазая, замирала в большом кресле и слушала, сияя огромными глазами. И Ремус, сдвинув в сторону пепельницу с окурками и стаканы с недопитым чаем и виски, рассказывал, рассказывал, рассказывал…
А сейчас Ремус оказался не готов. Даже когда Сириус был в Азкабане, он продолжал верить до последнего, по-детски наивно и отчаянно, что все будет хорошо, что счастливый случай все изменит. И счастливый случай привел к нему Скитер, потом счастливый случай надоумил его прийти к ней домой. И вот везение закончилось. И оказалось, что без этого везения мир стал серым, воздух словно стал тяжелее и давил на плечи. А, может, не воздух, а одиночество? Серое и безнадежное одиночество. Даже Дора не могла раскрасить мир обратно в мягкие и прозрачные тона, не могла снова оживить набросок голубым и зеленым. Пейзаж его жизни, писанный акварелью, растекся в ничто от двух слезинок женщины, которая была ему никем, даже больше, чем никем.
Он приходил к Рите молчать, и к Айрин — раскрашивать в голубой и зеленый ее еще пока такой чистый и светлый мир.
— Мы говорим обо всем, кроме, — как-то раз вырвалось у него, когда он наблюдал за тем, как тлеет в пепельнице ее тонкая сигарета.
— Да, — Скитер зябко передернула плечами. — Так лучше. Она не знала о нем, пока он был жив. Зачем говорить о нем теперь, когда его больше нет?
— Хотя бы пусть знает, каким он был, — воздух вдруг стал сухим и пыльным на вкус, из горла вместо мягкого вздоха вырвался хриплый кашель. — Не зная о том, что он ее отец.
— Нет, — отрезала тогда Рита, и они больше к этому разговору не возвращались.
Он продолжал приходить, приносить с собой дешевые сладости (на дорогие у него все равно не хватало денег), яркие рисунки Доры, больше похожие на страницы из маггловских комиксов, и рассказывать, не называя имен, про Сириуса, Джеймса… И почти ничего о себе.
— Знаешь, расскажи ей, — однажды внезапно сказала Скитер, и от ее голоса жалобно зазвенел на столе забытый коктейльный бокал. — Расскажи ей все. Кроме того, как это было там… Ну, ты знаешь, какие слова подобрать.
— Хорошо, — Ремус вглядывался в ее бледное лицо, — я расскажу.
— Вот и хорошо, — ее смех был колким и нервным, глаза блестели, как у горячечного больного, на щеках играл лихорадочный и нездоровый румянец.
— Мэг, что ты задумала? — Ремус яркому и броскому газетному «Рита» в последнее время предпочитал домашнее и уютное«Мэг». Скитер не протестовала.
— Ничего, — она повела плечом. — Мне надо работать. Я пришлю к тебе Айрин.
И тогда к одиночеству примешалось странное чувство тревоги. Все время возле уха словно звенела натянутая струна, словно пел комар, назойливо, пронзительно, на грани слышимости. Это было как головные боли перед полнолунием. Ремус улыбался, пил теплый чай вперемешку с дорогим виски и рассказывал, рассказывал взахлеб. Время словно сорвалось с места и понеслось, не разбирая дороги. Они все куда-то торопились, в богатом доме Риты словно поселилось ощущение, что хозяева готовятся уезжать. После очередного визита Ремус внезапно сделал Доре предложение. Сделал, не задумываясь, словно это проклятое время подхватило и его, сделал торопливо, словно они прощались на вокзале, словно именно эти слова Дора должна была услышать последними.
— Ты только жди меня, — вдруг добавил он, и Тонкс кивнула и прижалась к нему, судорожно вцепляясь в старый мятый пиджак.
— Ты тоже, — всхлипнула она и сунула ему в руку мятый клочок пергамента с очередным ярким и аляповатым рисунком.
Так прошел год. Рита работала на износ. Каждый день выходила новая статья, еще более скандальная, чем предыдущая. Новые заголовки, хлесткие, как пощечина, выбивающие из легких воздух, а из души изумление и возмущение. Казалось, что сейчас все можно, все правила смяли в огромный клубок и пустили под откос. И только маленькая девочка, по-блэковски темноватая и темноглазая, замирала в большом кресле и слушала, сияя огромными глазами. И Ремус, сдвинув в сторону пепельницу с окурками и стаканы с недопитым чаем и виски, рассказывал, рассказывал, рассказывал…
Страница 1 из 3
