Фандом: Гарри Поттер. Его буквально поставили перед фактом: либо он лишается права преподавать и навсегда вычёркивает из жизни сферу образования как поле для профессиональной деятельности, либо, подобно миссионеру, проповедующему истинную религию в безбожной пустыне, несёт свой идеальный британский акцент в самые отдалённые уголки света. Шансы вообще найти хоть что-то были невелики. Северус понятия не имел, что было бы с ним сейчас, не пожелай некий Альбамал Дамбланадра пригласить его преподавать в этом маленьком аду на земле.
Добавить в моё избранное
23 мин, 42 сек 15011
Казалось, ещё немного, и её странные губы раскроются, обнажая бледную полосу слизистой, и скажут наконец: «Я знаю, кто ты, Северус Снейп, и я буду следить за каждым твоим шагом в надежде, что однажды ты оступишься».
Вечером пятницы, последней пятницы перед началом занятий, Северус просматривал списки учащихся, проговаривая про себя замысловатые имена и фамилии. Он с трудом различал коллег — все они были на одно лицо, низкие, щуплые, с кривоватыми зубами и оттопыренными ушами.
Если бы Северус мог выбирать, он выбрал бы не общаться с ними вовсе, исключив тем самым малейшую вероятность ошибки при обращении.
Наверняка его считали угрюмым и нелюдимым типом. Впрочем, это не было так уж далеко от истины.
Он медленно читал список своих студентов, когда заметил одно очень странное имя. В двенадцатой строчке, после Рована Визели, было написано: «Гарри Поттер». Нет, само по себе это имя странным не было — мало ли Гарри Поттеров на свете. В Англии, к примеру, довольно много. Давным-давно у Северуса был даже однокурсник Поттер. Ничего выдающегося. Вот только Англия — очень далеко отсюда.
И таинственный Поттер сейчас казался лишним неприятным напоминанием, насколько далеко.
В этой стране не существовало раннего утра. Всё начиналось ещё до рассвета — первые шумовые атаки в окно, звуки улицы, в которых рокот мотора, крики и гомон сменялись однообразной мелодией, будто кто-то открыл гигантскую шкатулку, раз за разом проигрывающую «К Элизе». Крики торговцев рыбой, больше похожие на стоны: «У-у э-э-э», трёхколёсные мопеды булочников с громким писком тех же шкатулочных мелодий, рёв автобусов, непременно сигналящих на повороте — в аду не существовало утра. Даже по выходным.
Шум растворял в себе всё, смешивал окружающую действительность в один огромный ком. Не желая оставаться в своей душной и шумной каморке ни минутой дольше необходимого, Северус поспешно собрался и отправился на вокзал — место, откуда поезда уезжали к океану.
— Девятая платформа, — подсказал работник вокзала, покрутив розовый картонный прямоугольник, служивший здесь билетом, и выдал взгляду Северуса щедрую порцию кривых желтоватых зубов.
На платформе его билет покрутили снова. Сотрудник безопасности в одежде, больше напоминавшей форму первой мировой, махнул рукой куда-то в сторону. Сбоку от номера платформы висели таблички: «¼» и, чуть подальше,«¾».
Вагоны второго класса останавливались именно напротив «¾». Второй класс — для туристов, для состоятельных местных, готовых платить вдвое дороже, и для Северуса. Третий класс — для всех остальных.
Поезд отъезжал, медленно набирая скорость и окрашивая воздух иссиня-чёрным дымом, когда сквозь окно без стекла Северус увидел женщину с ярко-рыжими волосами, стоявшую на мостике над платформами. Он провожал одинокую фигуру взглядом так долго, как только мог.
Когда-то в юности у него была Лили. С точно такими же рыжими, словно у ведьмы, волосами. И кто знает, что было бы с ним сейчас, если бы он не предпочёл ей Мальсибера.
Утренний шум не имел ничего общего с шумом жаркой и душной ночи. Где-то, то приближаясь, то отдаляясь, били барабаны. Бой замедлялся, ускорялся, звучал тише, громче — к этому звуку невозможно было привыкнуть, нельзя было приноровиться не замечать его. Иногда добавлялось пение. Барабан стучал без остановки.
Оставив попытки заснуть, Северус вышел из дома. Горячий ночной воздух был душным, терпко пах спиртным. Магазин на углу уже не работал, зато призывно мерцали вывески немногочисленных кафе и одинокого винного магазина, где толпился всякий сброд.
Ритм тянул, будто по ниточке, за собой. Северус шёл на звук. Он свернул с главной дороги, прошёл по тёмной кривоватой улице, которая вывела его в тупик, и там, чуть в стороне от единственного горящего фонаря, бил барабан. Фонарь горел ярко, но куда ярче горели глаза танцоров, выплясывающих под ритм и без музыкального сопровождения поющих песни с замысловатым мотивом.
Если демоны и жили ещё в этих землях, барабанный бой распугал их, вынуждая прятаться по пещерам и норам.
Нарушители спокойствия были молоды — иным едва ли исполнилось больше двадцати одного. Один из них даже в полумраке выделялся светлой кожей — далеко не такой светлой, как у Северуса, но всё равно значительно светлее, чем у остальных, почти сливавшихся с ночной чернотой.
Круг разомкнулся.
Словно почувствовав на себе чужой взгляд, светлокожий обернулся, и по его лицу бледной лужицей растёкся свет от фонаря. Что-то странное было в этом лице, и вскоре Северус понял — к слишком светлой для местных жителей коже прилагались светлые глаза. Серые или зелёные. Они смотрели внимательно, разглядывали чужака с любопытством, но вскоре потеряли всякий интерес.
Барабан замолчал на мгновение, а затем сменил ритм.
Шаманские танцы продолжались. Демонам оставалось спасаться бегством.
Вечером пятницы, последней пятницы перед началом занятий, Северус просматривал списки учащихся, проговаривая про себя замысловатые имена и фамилии. Он с трудом различал коллег — все они были на одно лицо, низкие, щуплые, с кривоватыми зубами и оттопыренными ушами.
Если бы Северус мог выбирать, он выбрал бы не общаться с ними вовсе, исключив тем самым малейшую вероятность ошибки при обращении.
Наверняка его считали угрюмым и нелюдимым типом. Впрочем, это не было так уж далеко от истины.
Он медленно читал список своих студентов, когда заметил одно очень странное имя. В двенадцатой строчке, после Рована Визели, было написано: «Гарри Поттер». Нет, само по себе это имя странным не было — мало ли Гарри Поттеров на свете. В Англии, к примеру, довольно много. Давным-давно у Северуса был даже однокурсник Поттер. Ничего выдающегося. Вот только Англия — очень далеко отсюда.
И таинственный Поттер сейчас казался лишним неприятным напоминанием, насколько далеко.
В этой стране не существовало раннего утра. Всё начиналось ещё до рассвета — первые шумовые атаки в окно, звуки улицы, в которых рокот мотора, крики и гомон сменялись однообразной мелодией, будто кто-то открыл гигантскую шкатулку, раз за разом проигрывающую «К Элизе». Крики торговцев рыбой, больше похожие на стоны: «У-у э-э-э», трёхколёсные мопеды булочников с громким писком тех же шкатулочных мелодий, рёв автобусов, непременно сигналящих на повороте — в аду не существовало утра. Даже по выходным.
Шум растворял в себе всё, смешивал окружающую действительность в один огромный ком. Не желая оставаться в своей душной и шумной каморке ни минутой дольше необходимого, Северус поспешно собрался и отправился на вокзал — место, откуда поезда уезжали к океану.
— Девятая платформа, — подсказал работник вокзала, покрутив розовый картонный прямоугольник, служивший здесь билетом, и выдал взгляду Северуса щедрую порцию кривых желтоватых зубов.
На платформе его билет покрутили снова. Сотрудник безопасности в одежде, больше напоминавшей форму первой мировой, махнул рукой куда-то в сторону. Сбоку от номера платформы висели таблички: «¼» и, чуть подальше,«¾».
Вагоны второго класса останавливались именно напротив «¾». Второй класс — для туристов, для состоятельных местных, готовых платить вдвое дороже, и для Северуса. Третий класс — для всех остальных.
Поезд отъезжал, медленно набирая скорость и окрашивая воздух иссиня-чёрным дымом, когда сквозь окно без стекла Северус увидел женщину с ярко-рыжими волосами, стоявшую на мостике над платформами. Он провожал одинокую фигуру взглядом так долго, как только мог.
Когда-то в юности у него была Лили. С точно такими же рыжими, словно у ведьмы, волосами. И кто знает, что было бы с ним сейчас, если бы он не предпочёл ей Мальсибера.
Утренний шум не имел ничего общего с шумом жаркой и душной ночи. Где-то, то приближаясь, то отдаляясь, били барабаны. Бой замедлялся, ускорялся, звучал тише, громче — к этому звуку невозможно было привыкнуть, нельзя было приноровиться не замечать его. Иногда добавлялось пение. Барабан стучал без остановки.
Оставив попытки заснуть, Северус вышел из дома. Горячий ночной воздух был душным, терпко пах спиртным. Магазин на углу уже не работал, зато призывно мерцали вывески немногочисленных кафе и одинокого винного магазина, где толпился всякий сброд.
Ритм тянул, будто по ниточке, за собой. Северус шёл на звук. Он свернул с главной дороги, прошёл по тёмной кривоватой улице, которая вывела его в тупик, и там, чуть в стороне от единственного горящего фонаря, бил барабан. Фонарь горел ярко, но куда ярче горели глаза танцоров, выплясывающих под ритм и без музыкального сопровождения поющих песни с замысловатым мотивом.
Если демоны и жили ещё в этих землях, барабанный бой распугал их, вынуждая прятаться по пещерам и норам.
Нарушители спокойствия были молоды — иным едва ли исполнилось больше двадцати одного. Один из них даже в полумраке выделялся светлой кожей — далеко не такой светлой, как у Северуса, но всё равно значительно светлее, чем у остальных, почти сливавшихся с ночной чернотой.
Круг разомкнулся.
Словно почувствовав на себе чужой взгляд, светлокожий обернулся, и по его лицу бледной лужицей растёкся свет от фонаря. Что-то странное было в этом лице, и вскоре Северус понял — к слишком светлой для местных жителей коже прилагались светлые глаза. Серые или зелёные. Они смотрели внимательно, разглядывали чужака с любопытством, но вскоре потеряли всякий интерес.
Барабан замолчал на мгновение, а затем сменил ритм.
Шаманские танцы продолжались. Демонам оставалось спасаться бегством.
Страница 2 из 7
