Знаешь, брат…

В день, когда ты ушел… Нет, не так. Сначала была ночь — и твой побег. Это уже потом наступил день. Я помню его, словно это случилось только вчера. Помню, ярко светило солнце, проникая сквозь неплотно закрытые шторы. Его лучи рассеивались по комнате уютным зеленым полумраком, дробились в хрустальных подвесках на люстре и золотили нити ковра. Я тогда поднялся очень рано — хотел дочитать увлекательную книгу… Как же она называлась? Вот совершенно не помню, а ведь казалось, что тот день я запомнил во всех деталях. Наверное, так постепенно и уйдут воспоминания: сначала названия книг, звуки, запахи, потом пропадут лица, события, а потом, когда мне исполнится лет сто пятьдесят — хотя сомневаюсь, что проживу так долго, — я даже забуду, что у меня когда-то был брат.

И это меня пугает. Я боюсь забыть, что ты был в моей жизни.

Всю ночь я пытался придумать, как помирить вас с матерью. Все надеялся найти выход — смягчить ее слова, убедить тебя, что она хотела сказать совсем иное. И кого я пытался обмануть? Мама всегда говорила только то, что на самом деле думала. И никто не был способен повлиять на ее суждения.

Знаешь, брат, в этом вы с ней были очень похожи. Настолько похожи, что возненавидели друг друга за это проклятое сходство! Почему все обернулось так, скажи мне? Но нет, ты теперь со мной не хочешь даже встречаться взглядом, не то что разговаривать. И когда мы пересекались с тобой в тишине школьных коридоров, я все ждал, что ты окликнешь меня, скажешь что-то вроде: «Я такой финт придумал, просто отпад!». И где ты только вечно набирался этих маггловских словечек? Но мне нравилось. Я повторял их, запершись у себя в комнате, чтобы, не дай Мерлин, не услышала мама.

В тот день, не дожидаясь завтрака, я постучал в твою дверь, еще не зная, что все уже изменилось, что фортуна поменяла ход колеса нашей судьбы. Я тогда стоял и ждал, недоумевая, почему ты не открываешь? Почему в твоей комнате так тихо… словно там нет никого? А потом испугался. До дрожи в коленях, до судорожно стиснутых пальцев и вмиг ставшего хриплым дыхания. Я прижался ухом к двери твоей комнаты и все пытался уловить хоть намек на движение, хоть шорох, хоть что-нибудь, что доказало бы мне: мои догадки -просто бред сопливого мальчишки.

Я ведь так хотел верить, что ты никогда бы меня не бросил. Наверное, я был смешон, да?

Путаясь в складках халата, я вытаскивал палочку, надеясь, что все еще ошибаюсь, а ты просто спишь, с головой укрывшись одеялом, как тебе всегда нравилось. И именно поэтому ты не слышишь стук. Простенькая Аллохомора не открыла дверь с первого раза, или это у меня так дрожали руки, что я просто не смог справиться с заклинанием? Я не помню. Знаю только, что, попав в твою спальню вместе с матерью, все пытался вдохнуть внезапно ставший стеклянным воздух. Я вдыхал, а в груди словно что-то разбивалось на осколки, вспарывая легкие и мешая мне сделать следующий вдох. Я дышал, с трудом заставляя легкие наполняться воздухом, будто в комнате разом исчезли даже мельчайшие его крохи.

«Этот паршивец все же сбежал», — единственное, что сказала мама, окинув брезгливым взглядом твою комнату. И тогда-то я понял, что больше у меня уже никого нет. И стало больно. Нестерпимо больно.

Помню, Десса Гринграсс как-то притащила в Хогвартс потрепанную маггловскую книжонку-роман. Скажу по правде — бесполезное чтиво, но там был момент, когда главный герой оплакивал смерть своего названого брата. И знаешь, в то утро я чувствовал себя, как чертов герой той дурацкой книги, — я был готов выть в голос и бросаться на стены, а потом, сжавшись в дрожащий комок, раскачиваться из стороны в сторону, приговаривая: «Как же так? Как же ты мог, брат?».

Нет, поверь, с гобелена она выжгла тебя позже. Наверное, несмотря на свои слова, все еще надеялась, что ты одумаешься и вернешься, что будешь ползать перед ней на коленях, умоляя разрешить тебе снова стать частью нашей семьи. А может быть, она тянула потому, что, несмотря на свою показную неприязнь, все же любила тебя? Я не знаю, да и никогда не решусь спросить. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответа, пребывая всю жизнь в блаженном неведении, чем потом сходить с ума от осознания собственных ошибок. Ты скажешь, что я трус, раз так думаю, и будешь прав — я хочу оставить в памяти хоть тень надежды на то, что все могло сложиться иначе.

Знаешь, мне стыдно сказать, но было время, когда я хотел верить в твое возвращение. Все представлял, как ты однажды возникнешь на пороге малой столовой во время обеда или ужина, скажешь свое извечное «А вот и я», усядешься напротив меня, а я улыбнусь тебе, словно и не было этой разлуки. И пусть рядом сидят чопорно-холодные родители, я буду знать: стоит мне поднять взгляд от тарелки — и я увижу смешинки, пляшущие в твоих глазах.

Смешной, да? Конечно, смешной. Кому, как не мне было знать, что ты никогда не станешь возвращаться в дом, который ненавидел всей душой, к идеям, которые не разделял?