Индивидуалист. Курс третий

Может, во мне слишком громко говорила обида, кто знает, однако папа был типичным подкаблучником, который даже не осмелился написать мне… Впрочем, наверное, он разделял мнение мамы и тоже считал меня предателем.

Чарли по моему лицу понял, что первый шаг я ни за что не сделаю, и попытался сгладить возникшую неловкость. Но для меня было вполне очевидно — это попросту невозможно: хотя бы потому, что отец не может не испытывать вины за то, что, по сути, позволил маме отказаться от сына из-за глупых предрассудков.

— Я, пожалуй, пойду, — дипломатично произнёс я, не желая участвовать ни в лицемерном представлении, ни, тем более, в ссоре.

— Нет-нет, Рон! Я рад тебя видеть! Давайте посидим где-нибудь, поговорим? Мы давно не виделись… Расскажешь, как твои дела… Джинни, детка, как насчёт мороженого?

«А чья это вина?!» хотелось закричать мне, но я научился сдержанности и промолчал.

Чарли выразительно посмотрел на меня, после чего заявил, что, поскольку с нами отец, он может отлучиться по своим делам, а позже найдёт нас. Не успели мы и слова сказать, как брат растворился в людском потоке. Отец тут же этим воспользовался и, с улыбкой ухватив нас с Джинни за руки, потянул в сторону выхода из Министерства магии, болтая о всякой ерунде, вроде кусающихся унитазов да рыгающих часов, с которыми ему то и дело приходилось сталкиваться по работе.

Я полагал, что отец ведёт нас в Косой переулок, в кафе Фортескью, и потому удивился, когда, вместо того, чтобы воспользоваться камином, он направился к лифту — замаскированному под телефонную будку с маггловкой стороны.

— Пообедаем у магглов, — пояснил он с улыбкой.

Переглянувшись с сестрой, мы оба промолчали. Джинни делала мне какие-то знаки, но понять их смысл мне не удалось: как бы я ни притворялся спокойным, встреча меня взволновала.

Кафе мы нашли неподалёку, всего в двух кварталах от здания Министерства, и, судя по тому, как решительно шёл к нему отец, бывать в нём раньше ему доводилось неоднократно.

Моё предположение вскоре подтвердилось, причём не самым приятным образом. Сначала-то я не понял, почему официант встретил нас явно недовольным взглядом, однако не прошло и пары минут — папа даже не успел сделать заказ, — как всё стало очевидно.

Артур Уизли с восторгом, более уместным на лице пятилетнего умственно отсталого ребёнка, чем взрослого мужчины, не понижая голоса, указал нам с Джинни на кофеварку, воскликнув, что-то вроде: «Магглы такие затейники».

Вряд ли официант понял, что означает слово «магглы», но снисходительно-пренебрежительного тона было более чем достаточно, чтобы он оскорбился. А когда где-то за окном завыла сирена, отец громко посетовал на «ужасно дурной вкус магглов в музыке».

Я пытался смолчать, правда, пытался. Но не смог.

— Вы осудили меня за распределение на Слизерин. Мама закатывала скандалы, обвиняя Джинни в дружбе с детьми Пожирателей смерти, но слизеринцы, попадая в маггловский мир, не ведут себя, как невоспитанные дети в зоопарке. А ты, утверждая, что магглы — ничуть не уступают магам, относишься к ним, как к зверушкам! — прошипел я разъярённо. — Ты лицемер, папа. Ты не забываешь на каждом углу покричать, как любишь магглов, но ничего о них не знаешь и даже не хочешь знать. Для тебя они — интересные зверушки… Да Пожиратели смерти к магглам с большим уважением относятся, чем ты — общепризнанный магглолюбец! Мне стыдно, что ты — мой отец!

— Рон… — положив руку на мой сжатый в попытке сдержать силу голоса кулак, окликнула Джинни.

Отец таращился на меня в полном шоке, не находя слов для возражений — надеюсь, всё же потому, что понял смысл моей речи, а не из-за неожиданного выступления в защиту врагов.

— Прости, — кривовато улыбнувшись, извинился я перед Джинни, которой тоже пришлось всё это выслушивать. — Я пойду. Встретимся в поезде.

— Подожди… Как же ты доберёшься… — отмер отец.

— Я не люблю магглов и не считаю их равными волшебникам, — выплюнул я, — но я умею ориентироваться в маггловском мире.

Скрипнув стулом, отчего официант повернулся в нашу сторону, я поспешно покинул кафе. Злость бурлила. Пусть кто-то скажет, что я был слишком резок, пусть обвинят в неуважении к отцу, плевать! Я не сказал ни слова неправды. Большинство богатых чистокровных не уважают Артура Уизли не только потому, что он беден, в конце концов, бедность — не порок. А вот его страсть к маггловским вещам выставляет его на всеобщее посмешище — именно из-за его незнания реалий маггловского мира.

Я даже с шага сбился, поняв, что вправду стыжусь родного отца. Когда говорил злые слова, я не думал об их истинности, мне хотелось побольнее ужалить папу… но как раз потому, что мне самому было больно от осознания, что человек, которого я любил, не может служить для меня примером. Кажется, я только что разлюбил родного отца…

Как добрался до Косого переулка — не помню.