Фандом: Гарри Поттер. На этот раз средняя школа имени космонавта-героя Юрия Хогвартова празднует 8 Марта, жизнь города Советска идет своим чередом, а главной героине предстоит узнать много нового.
Добавить в моё избранное
45 мин, 53 сек 7076
— Он же Север.
— Ну да, Севером его отец назвал, — ответила мама. — Дядя Толя был полярный летчик, вот и назвал сына таким красивым именем. А маме его, тете Эле, это имя почему-то не понравилось, и она всегда называла сына Сережей, ну и мы за ней повторяли. Его и во дворе, и в школе все звали Сережей. Тетя Эля была с характером, хоть и очень красивая.
— Мама, она же страшная очень, и еще чокнутая, — неподдельно удивилась Герминэ.
— Нельзя так говорить, доченька, — возразила мама. — Тетя Эля очень больной человек. Ты знаешь, у нее было тяжелое детство: она же из тех испанских детей, которых привезли в Советский Союз, когда в Испании пришли к власти фашисты. Говорят, фашисты убили всех родных тети Эли прямо у нее на глазах, когда она была совсем маленькой девочкой. В советском детском доме она целый год вообще не разговаривала, а потом постепенно заговорила, но испанский забыла и всю жизнь говорила по-русски. Она в нашем дворе была первая красавица, стройная, белокожая, черноглазая, с густыми черными волосами. Вот и Сереженька весь в нее пошел, только характер у него помягче, в дядю Толю, наверное. Дядя Толя добрый был, когда из полетов возвращался, всем детям во дворе конфеты раздавал, а еще на «Победе» своей нас катал. У него одного в нашем дворе машина была, а у Малфоядзе тогда и не было никакой машины. Снейпиковы прямо под нами жили — ну вот, как и сейчас — но у них не коммунальная квартира была, а все четыре комнаты им принадлежали. Так втроем и жили — дядя Толя, тетя Эля и Сереженька. Они очень богато жили по тем временам, дядя Толя ведь был прославленный летчик. Я к ним домой как в музей заходила. Какие у тети Эли были шелковые шторы с розами, а какие скатерти китайские с драконами! А мебель! Сервант и секретер из карельской березы… Правда, они все равно плохо жили, скандалили все время. Тетя Эля очень ревнивая была, а может, и дядя Толя был виноват — за ним же все женщины бегали, да и выпить он любил после полета, расслабиться, компании очень любил. Как начнут скандалить — даже у нас дома слышно: крики, грохот, посуду тетя Эля била, Сережка маленький был, пугался, плакал. Одна твоя прабабушка Ануш не боялась к ним в это время заходить. Она спускалась — Сережка стоит в кроватке, описался весь, плачет; бабушка накричит на Сережкиных родителей и забирает его к нам ночевать, так они всё не успокаивались, без ребенка еще пуще шумели. Бабушка Ануш переоденет Сереженьку и ко мне в кровать подложит; Сережка лежит, такой тепленький, хороший, как мышонок маленький, уже не плачет, только вздрагивает. Я ему дам косу — у меня уже в пять лет была толстая коса — Сереженька пальчиками тоненькими косой играет и успокаивается, и засыпает.
Герминэ вытаращила глаза.
— Вы что, в одной постели спали?!
— Дочь, так мы же маленькие были, — мама рассмеялась. — Сережке и двух еще не было тогда. Да и все в то время так жили стесненно: некуда было каждому кровать расставлять. И на папиной половине, у Гренджирянов, дети в одной кровати спали. Поэтому их бабуля и приносила Сережку к нам — у них же еще теснее было, больше народу жило. Так, можно сказать, и вырос у нас Сережка, в нашей коммуналке — у них дома хоть и красиво было, но неуютно, невесело. Тетя Эля и не готовила толком никогда, Сережа чаще у нас кушал, бабушка Ануш уж такая была кулинарка (у нее и мама моя училась, и все соседки приходили за советами, и я готовить от нее научилась). А Сережина мама всё болела, особенно после того, как дядя Толя их бросил. Сережка уже подростком был, переживал сильно.
Пока мама рассказывала, она уже завернула весь фарш в виноградные листики, сложила долму в большую кастрюлю, залила бульоном и поставила на плиту.
— Ну, доела? — спросила мама, убавляя огонь под кастрюлей. — Пойдем, я тебе старые фотографии покажу. Никак не соберусь в альбом наклеить, в старой сумке на антресолях лежат, поэтому и не достанешь лишний раз. Сейчас распределим, а когда у тебя будут весенние каникулы — вместе наклеим в альбом. Наверное, и папе будет интересно посмотреть, и дяде Сурену. Возьми табуретку — я тебя придержу, а ты потянись — вон та коричневая клеенчатая папка, справа, за коробкой с елочными игрушками.
Герминэ встала на цыпочки, схватилась за угол сумки и вытянула ее с антресоли. Спрыгнув с табуретки, она звонко чихнула и потерла нос.
— Да, пыльно на антресолях, давно не убирались там, — мама протерла сумку фартуком и высыпала фотографии на толстый ковер в зале. — Садись, доча. Вот я тебе сейчас нас маленьких покажу, — мама порылась в фотографиях, достала пожелтевшее фото с зубчатыми краями и с улыбкой протянула его Герминэ.
На фото стояла крупная девочка с толстой косой на плече, перевязанной белым бантом, а рядом, в детском стульчике, сидел наряженный в матроску глазастый мальчик с длинными черными волосиками. По краю фото красивыми буквами с завитушками было выписано: «Фотоателье Дома Офицеров, г. Советск».
— Ну да, Севером его отец назвал, — ответила мама. — Дядя Толя был полярный летчик, вот и назвал сына таким красивым именем. А маме его, тете Эле, это имя почему-то не понравилось, и она всегда называла сына Сережей, ну и мы за ней повторяли. Его и во дворе, и в школе все звали Сережей. Тетя Эля была с характером, хоть и очень красивая.
— Мама, она же страшная очень, и еще чокнутая, — неподдельно удивилась Герминэ.
— Нельзя так говорить, доченька, — возразила мама. — Тетя Эля очень больной человек. Ты знаешь, у нее было тяжелое детство: она же из тех испанских детей, которых привезли в Советский Союз, когда в Испании пришли к власти фашисты. Говорят, фашисты убили всех родных тети Эли прямо у нее на глазах, когда она была совсем маленькой девочкой. В советском детском доме она целый год вообще не разговаривала, а потом постепенно заговорила, но испанский забыла и всю жизнь говорила по-русски. Она в нашем дворе была первая красавица, стройная, белокожая, черноглазая, с густыми черными волосами. Вот и Сереженька весь в нее пошел, только характер у него помягче, в дядю Толю, наверное. Дядя Толя добрый был, когда из полетов возвращался, всем детям во дворе конфеты раздавал, а еще на «Победе» своей нас катал. У него одного в нашем дворе машина была, а у Малфоядзе тогда и не было никакой машины. Снейпиковы прямо под нами жили — ну вот, как и сейчас — но у них не коммунальная квартира была, а все четыре комнаты им принадлежали. Так втроем и жили — дядя Толя, тетя Эля и Сереженька. Они очень богато жили по тем временам, дядя Толя ведь был прославленный летчик. Я к ним домой как в музей заходила. Какие у тети Эли были шелковые шторы с розами, а какие скатерти китайские с драконами! А мебель! Сервант и секретер из карельской березы… Правда, они все равно плохо жили, скандалили все время. Тетя Эля очень ревнивая была, а может, и дядя Толя был виноват — за ним же все женщины бегали, да и выпить он любил после полета, расслабиться, компании очень любил. Как начнут скандалить — даже у нас дома слышно: крики, грохот, посуду тетя Эля била, Сережка маленький был, пугался, плакал. Одна твоя прабабушка Ануш не боялась к ним в это время заходить. Она спускалась — Сережка стоит в кроватке, описался весь, плачет; бабушка накричит на Сережкиных родителей и забирает его к нам ночевать, так они всё не успокаивались, без ребенка еще пуще шумели. Бабушка Ануш переоденет Сереженьку и ко мне в кровать подложит; Сережка лежит, такой тепленький, хороший, как мышонок маленький, уже не плачет, только вздрагивает. Я ему дам косу — у меня уже в пять лет была толстая коса — Сереженька пальчиками тоненькими косой играет и успокаивается, и засыпает.
Герминэ вытаращила глаза.
— Вы что, в одной постели спали?!
— Дочь, так мы же маленькие были, — мама рассмеялась. — Сережке и двух еще не было тогда. Да и все в то время так жили стесненно: некуда было каждому кровать расставлять. И на папиной половине, у Гренджирянов, дети в одной кровати спали. Поэтому их бабуля и приносила Сережку к нам — у них же еще теснее было, больше народу жило. Так, можно сказать, и вырос у нас Сережка, в нашей коммуналке — у них дома хоть и красиво было, но неуютно, невесело. Тетя Эля и не готовила толком никогда, Сережа чаще у нас кушал, бабушка Ануш уж такая была кулинарка (у нее и мама моя училась, и все соседки приходили за советами, и я готовить от нее научилась). А Сережина мама всё болела, особенно после того, как дядя Толя их бросил. Сережка уже подростком был, переживал сильно.
Пока мама рассказывала, она уже завернула весь фарш в виноградные листики, сложила долму в большую кастрюлю, залила бульоном и поставила на плиту.
— Ну, доела? — спросила мама, убавляя огонь под кастрюлей. — Пойдем, я тебе старые фотографии покажу. Никак не соберусь в альбом наклеить, в старой сумке на антресолях лежат, поэтому и не достанешь лишний раз. Сейчас распределим, а когда у тебя будут весенние каникулы — вместе наклеим в альбом. Наверное, и папе будет интересно посмотреть, и дяде Сурену. Возьми табуретку — я тебя придержу, а ты потянись — вон та коричневая клеенчатая папка, справа, за коробкой с елочными игрушками.
Герминэ встала на цыпочки, схватилась за угол сумки и вытянула ее с антресоли. Спрыгнув с табуретки, она звонко чихнула и потерла нос.
— Да, пыльно на антресолях, давно не убирались там, — мама протерла сумку фартуком и высыпала фотографии на толстый ковер в зале. — Садись, доча. Вот я тебе сейчас нас маленьких покажу, — мама порылась в фотографиях, достала пожелтевшее фото с зубчатыми краями и с улыбкой протянула его Герминэ.
На фото стояла крупная девочка с толстой косой на плече, перевязанной белым бантом, а рядом, в детском стульчике, сидел наряженный в матроску глазастый мальчик с длинными черными волосиками. По краю фото красивыми буквами с завитушками было выписано: «Фотоателье Дома Офицеров, г. Советск».
Страница 8 из 13
