8 Марта

— Это Сережкины родители на праздник взяли меня с собой в парк, — объяснила мама. — Дядя Толя никогда денег не жалел: мы и мороженое поели, и почти на всех каруселях покатались, и вот — сфотографировались на память. Правда, потом дядя Толя с тетей Элей все равно очень сильно поругались: зашли в кафе, дядя Толя хотел пива выпить, а тетя Эля была против. Потом дядя Толя еще и с официанткой начал шутить, а тетя Эля такого не терпела никогда — так они подрались прямо в парке, даже милиционер прибежал, но, конечно, как увидел документы дяди Толи, сразу отпустил. Я Сережку домой повела, чтобы он не плакал, а в парк-то я до этого никогда не ходила, мы бедно жили, — вот и заблудились с Сережей. А он маленький, идти устал, гольфики сползли, на ручки просится; я его немножко понесу — он тяжелый был, хоть худенький, но высокий, да и я еще маленькая тогда была… Сейчас даже не помню, как нас нашли, уже темнеть начало, когда дядя Толя нас в «Победу» свою посадил и домой привез. Бабушка Ануш тогда со Снейпиковыми сильно поскандалила, Сережку забрала, долго он у нас жил; сказала, что пока нормальными людьми не станут, не вернет ребенка, — мама подняла с пола еще одну большую групповую фотографию. — А вот мы в восьмом классе, восьмой«А» у нас был тоже, как у вас. Вот я — всегда возле учительницы фотографировалась, я ведь отличница была, — мама указала на толстую — на взгляд Герминэ — девушку с неизменной косой на плече. — Вот твой папа, он нас аж на два года был старше, с восьми лет в школу пошел, а потом его еще и на второй год оставили за драку, — Герминэ с интересом посмотрела на плечистого крупного парня, который лишь отдаленно напоминал ее пузатого папу, вечно дремлющего на диване после работы.

— А где Малфоядзе и… все остальные? — спросила Герминэ, стесняясь заговорить про Снейпикова и тем самым выдать свой интерес.

— А Лютик-то с нами не учился, он был старше намного, в это время он уже закончил школу, — сказала мама. — Но все равно во дворе с нами в одной компании болтался. Как-то одно время он с Сережкой старался сдружиться, но потом Люци, видимо, обидел чем-то Сережу, а чем — Сережа не говорил. Он же гордый, испанская кровь… Папа с дядей Суреном несколько раз его спрашивали, даже пошли с Люци «разбираться», потом его дедушка Абраксас ходил к бабушке Ануш жаловаться. Но бабушка Ануш никому спуску не давала, все соседи ее уважали; дедушка Абраксас вылетел от нее, как ошпаренный, — сам не рад был, что пришел. А вот и Сереженька — все смотрят на фотографа, а он — на меня. Видишь, какой профиль у него красивый, как у тети Эли, — мама показала на худенького высокого мальчика в последнем ряду. — Фотограф поставил его на задний ряд, среди самых высоких мальчиков — ведь уже тогда Сережа очень высокий был, хоть и младше нас: он неполных шести лет в школу пошел, сам читать и писать выучился, глядя, как бабушка Ануш с твоим папой и дядей Суреном мучилась, уроки им помогала делать; а потом он еще два раза через класс прыгал — все учителя его хвалили, а Люци придумал ему прозвище «профессор». Всегда они завистливые очень были, эти Малфоядзе.

— А это кто? — Герминэ подняла темную фотографию, лежавшую с краю.

— А, это, наверное, не получилась фотография, — ответила мама. — У Сережи был хороший немецкий фотоаппарат — от отца остался, с дарственной надписью Наркома Обороны. Сережа принес его на городские соревнования по фехтованию — видно, мальчишки в раздевалке тоже сфотографировали. Там много и хороших фото есть, с соревнований; вот, посмотри, — мама достала фотографию, на которой фехтовали стройные ребята в белых костюмах и масках. — Мы все пошли за Сережку болеть. Он тогда, правда, только второе место занял — вот, видно, в раздевалке его, расстроенного, кто-то и щелкнул. Сережа ведь во всем первым старался быть — и в спорте, и в учебе… И на гитаре лучше всех в школе играл, — мама порылась в ворохе фотографий. — Вот, смотри: это он нам с папой уже из института прислал, из Москвы. Мы тогда с твоим папой только поженились. Ой, заболталась я с тобой, — вдруг встрепенулась мама, — у меня же там долма кипит! Ты сама прибери тут всё, — с этими словами мама убежала на кухню.

Как только мама вышла из зала, сообразительная Герминэ схватила две фотографии, быстро сунула их за пазуху и, придерживая их, непринужденной походкой направилась в свою комнату. Там она приподняла подушку, под которой хранила свои «сокровища», и вложила фотографии в журнал «Кругозор». Она как раз успела вернуться в зал и, когда мама вышла с кухни, Герминэ уже как ни в чем не бывало складывала фотографии в аккуратные стопочки по размерам.

— Герминэ, — сказала мама, — я тебе отложила долму — если сейчас не хочешь, то когда остынет — убери в холодильник. Отдай мне мой халат, я пойду Сереже долму отнесу; а ты надень папину шерстяную олимпийку — что-то в зале прохладно.

— Олимпийка шею кусает, — закапризничала Герминэ.

— А ты не застегивай замок до конца, — мама забрала халат, надела его и, застегивая халат на ходу, пошла на кухню.