Фандом: Гарри Поттер. Азкабан и дементоры остаются с человеком и после того, как он оказывается на свободе, и избавиться от них бывает очень непросто. Универсального способа нет — у каждого свой. Ойгену Мальсиберу помог этот.
Добавить в моё избранное
37 мин, 12 сек 20246
— Как тебя называть?
— Рина, — она, не задумавшись, называет ему настоящее имя.
— А я Ойген, — он обнимает её и целует в висок.
Он не лжёт — она действительно ему нравится, наконец, но ещё больше ему нравятся собственные чувства: его руки, наконец, вспоминают ощущение женского тела, а её удовольствие он даже чувствует, пусть несильно, но это первое ощущение им другого существа после дементоров, и оно просто невероятно приятно.
Они очень долго ещё лежат в ванной — вода остаётся горячей, и Рина в конце концов засыпает, а он продолжает рассматривать её, отмечая и запоминая завиток ушной раковины, линию плеч, не самые красивые, пухловатые пальцы с накрашенными золотым лаком маленьким и ногтями, отращёнными почти вдвое, которые напоминают ему коготки какой-то неправильно трансфигурированной зверюшки, неожиданно изящные запястья, ямочки на локтях… Его настолько захватывает это занятие, что в какой-то момент он начинает ощущать себя то ли художником, то ли исследователем, и эта ассоциация — первое, что его по-настоящему веселит. Наконец, он вылезает из ванной, вытирается полотенцем, высушивает девушку заклинанием и так же переносит её в кровать, ложится сам рядом, прижимает её к себе — и засыпает.
Она просыпается уже утром, в постели, голая, выспавшаяся и — очень голодная от запаха кофе и жареного мяса, который, кажется, начинает чувствовать ещё во сне.
— Поешь со мной, — говорит Ойген — он тоже раздет, но в комнате настолько тепло, даже жарко, что он не мёрзнет. На кровати стоит небольшой складной столик, на нём — две тарелки, накрытые серебряными клошами, приборы, кофейник, чашки и небольшое блюдо с невиданными ей прежде пирожными… Мужчина снимает блестящие полусферы клошей — на тарелках куски жареного цыплёнка, картофельное пюре, спаржа… он берёт один из побегов и вкладывает ей в рот — она жуёт и улыбается: вкусно… Он кормит её — руками, притянув к себе и устроив в своих объятьях, и ест сам — она смеётся, а он только слегка улыбается, но глаза остаются усталыми и погасшими. Под конец она берёт его руку и облизывает пальцы — вкус странный, потому что жир и специи от цыплёнка смешаны с кремом, но ей почему-то нравится… Потом он левитирует столик вниз, она разворачивается и обхватывает его за шею, он накидывает на них одеяло, соскальзывает вниз с подушек и, развернув, обнимает её со спины, прижимая к себе очень сильно — но в этом движение нет страсти, только тоска и непонятный ей голод. — Сколько тебе лет? — спрашивает он негромко, касаясь губами края её волос за ухом.
— Двадцать, — ей совсем не хочется лгать.
— Я нравлюсь тебе? — шепчет он.
— Очень, — она искренна… и возбуждена, как ни странно.
— Это здорово, — он тихонько проводит ладонью по её плечу и предплечью и скользит дальше, по бедру. — Как раз то, что нужно… ты страстная, — он целует краешек её уха — от этого лёгкого прикосновения по её телу бегут мурашки, она стонет и тянет его руку с бёдер вниз, зажимая её между ног. Он вдруг тихо и как-то не слишком весело усмехается — и послушно начинает её ласкать. На сей раз всё случается очень быстро и ярко — с ней так никогда не было, она вскрикивает и дрожит, потом разворачивается, обнимает его и начинает покрывать поцелуями его лицо — и он вдруг ощущает эти её поцелуи, по-настоящему, так, как это бывало когда-то, и поэтому на сей раз не только не сопротивляется, а напротив, подставляется и шепчет едва слышно: — Да… да…
… Так и продолжается дальше: он буквально не отпускает её от себя, почти ни на миг, и почти всё время они проводят в кровати, обнимаясь, целуясь — и разговаривая. Он оказывается очень внимательным собеседником — ей это совсем непривычно, а его мировосприятие её порою шокирует:
— Ты красивый, — говорит она как-то в самом начале их вечерних бесед — днём он почему-то совсем молчалив, а к вечеру то ли оттаивает, то ли пытается от чего-то отвлечься. — Зачем тебе понадобилась проститутка?
— Красивый мужчина — тоже мужчина, — улыбается он. — Что же, красивым тосковать в одиночестве?
— Да нет! Наоборот же: вы же можете уговорить любую!
— Так проще. А я ленивый, — он вновь улыбается и добавляет: — Ты вот тоже красивая, так что мы очень подходим друг другу. Как видишь.
На самом деле, он прекрасно понимает, что у него совсем не выходит шутить — да и не может выйти: в нём сейчас нет ничего, из чего прежде рождались все его шутки, нет в нём ни радости, ни тепла. Ему настолько их не хватает, что он порой пытается придумывать остроты специально — получается плоско, глупо и неприятно, прежде всего ему самому. В такие моменты он ощущает себя невероятно скучным и старым, и потом какое-то время отмалчивается, не желая терять себя ещё больше — хотя, казалось бы, это уже невозможно.
Поэтому куда чаще, чем разговаривает, он просто ласкает девушку — молча, зато очень много и очень по-разному, словно бы изучая её тело, едва ли на вкус не пробуя…
— Рина, — она, не задумавшись, называет ему настоящее имя.
— А я Ойген, — он обнимает её и целует в висок.
Он не лжёт — она действительно ему нравится, наконец, но ещё больше ему нравятся собственные чувства: его руки, наконец, вспоминают ощущение женского тела, а её удовольствие он даже чувствует, пусть несильно, но это первое ощущение им другого существа после дементоров, и оно просто невероятно приятно.
Они очень долго ещё лежат в ванной — вода остаётся горячей, и Рина в конце концов засыпает, а он продолжает рассматривать её, отмечая и запоминая завиток ушной раковины, линию плеч, не самые красивые, пухловатые пальцы с накрашенными золотым лаком маленьким и ногтями, отращёнными почти вдвое, которые напоминают ему коготки какой-то неправильно трансфигурированной зверюшки, неожиданно изящные запястья, ямочки на локтях… Его настолько захватывает это занятие, что в какой-то момент он начинает ощущать себя то ли художником, то ли исследователем, и эта ассоциация — первое, что его по-настоящему веселит. Наконец, он вылезает из ванной, вытирается полотенцем, высушивает девушку заклинанием и так же переносит её в кровать, ложится сам рядом, прижимает её к себе — и засыпает.
Она просыпается уже утром, в постели, голая, выспавшаяся и — очень голодная от запаха кофе и жареного мяса, который, кажется, начинает чувствовать ещё во сне.
— Поешь со мной, — говорит Ойген — он тоже раздет, но в комнате настолько тепло, даже жарко, что он не мёрзнет. На кровати стоит небольшой складной столик, на нём — две тарелки, накрытые серебряными клошами, приборы, кофейник, чашки и небольшое блюдо с невиданными ей прежде пирожными… Мужчина снимает блестящие полусферы клошей — на тарелках куски жареного цыплёнка, картофельное пюре, спаржа… он берёт один из побегов и вкладывает ей в рот — она жуёт и улыбается: вкусно… Он кормит её — руками, притянув к себе и устроив в своих объятьях, и ест сам — она смеётся, а он только слегка улыбается, но глаза остаются усталыми и погасшими. Под конец она берёт его руку и облизывает пальцы — вкус странный, потому что жир и специи от цыплёнка смешаны с кремом, но ей почему-то нравится… Потом он левитирует столик вниз, она разворачивается и обхватывает его за шею, он накидывает на них одеяло, соскальзывает вниз с подушек и, развернув, обнимает её со спины, прижимая к себе очень сильно — но в этом движение нет страсти, только тоска и непонятный ей голод. — Сколько тебе лет? — спрашивает он негромко, касаясь губами края её волос за ухом.
— Двадцать, — ей совсем не хочется лгать.
— Я нравлюсь тебе? — шепчет он.
— Очень, — она искренна… и возбуждена, как ни странно.
— Это здорово, — он тихонько проводит ладонью по её плечу и предплечью и скользит дальше, по бедру. — Как раз то, что нужно… ты страстная, — он целует краешек её уха — от этого лёгкого прикосновения по её телу бегут мурашки, она стонет и тянет его руку с бёдер вниз, зажимая её между ног. Он вдруг тихо и как-то не слишком весело усмехается — и послушно начинает её ласкать. На сей раз всё случается очень быстро и ярко — с ней так никогда не было, она вскрикивает и дрожит, потом разворачивается, обнимает его и начинает покрывать поцелуями его лицо — и он вдруг ощущает эти её поцелуи, по-настоящему, так, как это бывало когда-то, и поэтому на сей раз не только не сопротивляется, а напротив, подставляется и шепчет едва слышно: — Да… да…
… Так и продолжается дальше: он буквально не отпускает её от себя, почти ни на миг, и почти всё время они проводят в кровати, обнимаясь, целуясь — и разговаривая. Он оказывается очень внимательным собеседником — ей это совсем непривычно, а его мировосприятие её порою шокирует:
— Ты красивый, — говорит она как-то в самом начале их вечерних бесед — днём он почему-то совсем молчалив, а к вечеру то ли оттаивает, то ли пытается от чего-то отвлечься. — Зачем тебе понадобилась проститутка?
— Красивый мужчина — тоже мужчина, — улыбается он. — Что же, красивым тосковать в одиночестве?
— Да нет! Наоборот же: вы же можете уговорить любую!
— Так проще. А я ленивый, — он вновь улыбается и добавляет: — Ты вот тоже красивая, так что мы очень подходим друг другу. Как видишь.
На самом деле, он прекрасно понимает, что у него совсем не выходит шутить — да и не может выйти: в нём сейчас нет ничего, из чего прежде рождались все его шутки, нет в нём ни радости, ни тепла. Ему настолько их не хватает, что он порой пытается придумывать остроты специально — получается плоско, глупо и неприятно, прежде всего ему самому. В такие моменты он ощущает себя невероятно скучным и старым, и потом какое-то время отмалчивается, не желая терять себя ещё больше — хотя, казалось бы, это уже невозможно.
Поэтому куда чаще, чем разговаривает, он просто ласкает девушку — молча, зато очень много и очень по-разному, словно бы изучая её тело, едва ли на вкус не пробуя…
Страница 4 из 10
