Лекарство для озябшей души

хотя почему же «едва ли»? Его язык и губы так часто скользят по её телу, что он прекрасно знает и вкус его, и рельеф. Оно вовсе не идеально: кожа здоровая, но не везде ровная, и на бёдрах уже есть бледные, но всё равно заметные растяжки, и кожа на коленях и локтях не такая мягкая, как вокруг, да и ноги не совсем ровные, а лодыжки слишком широкие, как, впрочем, и ступни, и кисти. Но зато она очень тёплая, мягкая и податливая, и с такой лёгкостью и радостью отзывается на его ласки, и, кажется, получает от них настоящее наслаждение. И это ощущение — чужого удовольствия, вызванного им самим — невероятно ему приятно и ценно, потому что оно правильное, оно из той, прежней жизни, он всегда с удовольствием веселил и радовал окружающих, а теперь даже вспомнить не может, как делал это…

Он очень быстро и легко устаёт — и спит очень много, даже… особенно во сне не отпуская её. И каждую ночь он видит кошмары — Рина боится их, потому что от них он холодеет и очень жутко кричит, а у неё далеко не сразу получается его разбудить… Он и сам их боится — боится и ненавидит, но сделать совсем ничего не может, а Снейп почему-то наотрез отказывается давать ему зелье, что могло бы избавить его от этой повторяющейся жути. Он видит всё время одно и то же: как просыпается в своей азкабанской камере и выясняется, что всё, начиная с побега, было лишь сном, от которого ему стало, наконец, хорошо, и на который слетелись дементоры — покормиться. Каждый раз, начиная задрёмывать, он надеется, что присутствие Рины как-то его защитит — но этого не случается, и он просыпается всегда бледным и перепуганным, и тяжело дышит, и кашляет, кашляет — до крови…

У него вообще часто и легко идёт кровь — девушка почти сразу же привыкает к окровавленным носовым платкам у кровати, а потом и к лёгкому солёному привкусу, который часто ощущает, целуясь. Ей его жалко — до острой, сворачивающей в узел внутренности, боли, и она больше всего на свете хочет увидеть, наконец, улыбку не только на его бледных губах, но и в глазах, но те всегда, даже когда он смеётся, остаются погасшими и пустыми. И если ночью они спят вместе, то когда он засыпает днём, она бодрствует и, поскольку вставать он ей не даёт, Рина волей-неволей лежит и разглядывает его. Почему-то ей до одури нравится его запах — он не пользуется туалетной водой, впрочем, учитывая, сколько времени они проводят в горячей воде, в этом нет никакой необходимости. А ещё она гадает, сколько ему лет, почему-то стесняясь его напрямую об этом спросить.

Ему нравится, когда она тоже целует и ласкает его — просто гладит всё тело, с силой прижимая к нему ладони; со временем ей начинает казаться, что у него что-то не так с осязанием, и лёгкие прикосновения он ощущает только лицом, пальцами да ладонями, а остальное тело слегка потеряло чувствительность… А вот его касания невероятно разнообразны — и очень легкие, почти невесомые, и сильные, едва не до боли… но нет, чего нет — того нет, он ни разу не причиняет ей боли ей даже случайно. Ей нравится его тело — худое и измождённое, хотя это совсем не её тип, ей всегда нравились атлеты… или ей так казалось? — нравится тонкая, до синевы бледная кожа, сквозь которую просвечивают вены — она любит их целовать, любит до дрожи и кружения головы, особенно те, что на сгибах рук… он как-то пошутит, что дай ей волю — она прокусит их и напьётся, наконец, его крови… Но чаще всего они всё-таки просто лежат, обнявшись. Рина привыкает засыпать у него на плече, слушая, как стучит его сердце под её ладонью, которую она всегда кладёт ему прямо на грудь — сверху…

А ещё они разговаривают. Сам Ойген говорит немного, больше расспрашивает — с искренним интересом, выслушивает очень внимательно, утешает… А утешать он умеет — и слушать умеет, и когда однажды она рассказывает ему, захлёбываясь слезами, как соседский мальчик — обычный маггл, в которого она в четырнадцать лет была влюблена, и который был уже взрослым, как ей казалось, потому что заканчивал их, маггловскую, школу — пригласил её, наконец-то, к себе, а потом изнасиловал… не то что по-настоящему, ведь она ведьма и постояла бы за себя, конечно, но она просто не сумела остановить его — и даже отказать не смогла ему толком… Когда она ему всё это рассказывает, он берёт её на руки, как ребёнка, и так держит, укачивая и шепча:

— Это было очень давно… Мне очень жаль тебя, кара… но это давно прошло… не нужно тащить за собой это, кара…

Он с самого начала называет её почему-то «кара» — она полагает сперва, что это чьё-то имя, но потом начинает догадываться, что это какое-то нежное слово на незнакомом ей языке. И сейчас эта«кара» так глубоко её трогает, что она, едва начав успокаиваться, начинает рыдать с новой силой, сворачивается клубком у него на коленях, вжимаясь в привычно уже прохладное худое мужское тело.

— Не надо так рвать себе сердце тем, чего нельзя изменить, — шепчет он, целуя её очень нежно и тихо. — Мы не властны над прошлым…