Фандом: Гарри Поттер. Азкабан и дементоры остаются с человеком и после того, как он оказывается на свободе, и избавиться от них бывает очень непросто. Универсального способа нет — у каждого свой. Ойгену Мальсиберу помог этот.
Добавить в моё избранное
37 мин, 12 сек 20249
Ему неожиданно больно от этой простенькой и, в общем, банальной истории, и хочется защитить и утешить её — глупость, потому что потом она даже не вспомнит его утешение, а значит, по-настоящему оно ей не поможет. Но плачет она сейчас — и это сейчас ему хочется дать ей утешение. И какая разница, что будет потом.
— Я с тех пор… я поэтому…
— Дурочка, — он ерошит её давным-давно перекрашенные из яркого светлого в почти что естественный их цвет волосы. — Да забудь ты его. Он же маггл… ты могла сделать с ним что угодно… Глупая, глупая девочка…
— Мне всё равно было всегда так противно, — она опять горько плачет, зарываясь лицом в его волосы — а он всё так же баюкает её, прижимая к себе. — И ещё больше противно, когда это мне… нравится…
— Глупая девочка, — повторяет он. — Ты прекрасна… Той девочки давным-давно уже нет… Ты выросла, кара, и ты очень страстная… и это чудесно и очень тебе идёт… Я никогда не понимал, почему людям бывает стыдно, когда их обидели…
— Ну потому что же это… гадко… и я же — ведьма… а он… простой маггл…
— Он ведь тебе нравился, — ласково говорит он. — А ты страстная, но совсем слабая, кара… ты где училась, на Хаффлпаффе?
— Я не училась… вернее, училась, но дома… и в маггловской школе…
— Но почему? — кажется, впервые с момента побега удивляется он. Потому что ничего более странного он никогда в жизни не слышал: как это можно отказаться от Хогвартса, да ещё и учась в маггловской школе?!
— У меня там были подружки, — всхлипывая, улыбается она виновато. — И мальчик, который мне нравился… и школа мне нравилась… Меня мама дома учила, сама… Я не захотела никуда уезжать…
Он смотрит на неё… потрясённо. Потом улыбается — и в его тусклых чёрных глазах мелькает какое-то выражение.
— Ты не поехала в Хогвартс из-за мальчика и подружек?
— Ну да… видишь, какая я дура…
Она снова плачет — а он улыбается ласково и изумлённо качает головой.
— Вынужден согласиться с тобой, хотя и полагаю неправильным так обзывать женщин, — говорит он. — Но никакое другое слово тут не подходит… разве что ещё «стра-а-а-анная», — тянет он — и смеётся какой-то непонятной ей шутке. — Вот вам и оборотная сторона свободного выбора — хотя ты, как мне кажется, уникальна. Уверен, тем, кто писал нынешние законы, подобные причины для отказа даже в голову прийти не могли!
— А ты там учился, да?
— Я боюсь себе даже представить, что сказали бы мне родители, если бы мне пришла в голову фантазия отказаться туда поступать, — усмехается он. — А что учат в маггловской школе? Расскажи мне, — он устраивается поудобнее и левитирует себе на колени вазу с любимыми конфетами Рины, берёт одну и кладет ей в рот. Она жуёт и улыбается сквозь прекратившиеся, но не высохшие ещё слёзы.
— Тебе взаправду интересно?
— Ну, должен же я понять, на что ты променяла одно из лучших мест на земле… Ну, чему же там учат?
— Английскому, — начинает она вспоминать. — Математике…
— Это что? — перебивает он.
— Математика? — удивляется Рина. — Это… ну… цифры, расчёты, формулы… всякое вот такое. Но она сложная, и я её никогда не любила и не понимала.
— Типа арифмантики, вероятно, — говорит он, подумав. — А ещё?
— Да там много всего! История, физика, химия, биология…
— Стой, — говорит он, вкладывая ей в рот ещё одну конфету. — Не так быстро. Мой истощённый мозг за тобою не успевает… что это — физика?
— Это, — она вздыхает расстроенно, — это сложно! Я ничего уже и не помню… что-то про силы и вектора… или нет, вектора — в математике, а тут, вроде, давление, движение, падения всякие…
— Не мучайся, — он улыбается. — Мы же просто болтаем. Ну а химия?
— Всякие формулы и пробирки… вообще, опыты было смотреть интересно, но все эти формулы — я вообще не знаю, зачем это нужно!
— По описанию напоминает зельеварение, — говорит он задумчиво. — Мне есть, у кого спросить… надеюсь, он не оскорбится подобным сравнением. А что за эксперименты такие?
— Я не помню уже… помню, как металлический шарик по воде бегает и дымит, — она ловит его изумлённый взгляд и смеётся. — Ну, я не уверена, что он металлический — просто он так блестел… кажется. А так — пробирки с какими-нибудь жидкостями… кислотами, — вспоминает она нужное слово, — они смешиваются и меняют цвет, например, или дымят, или ещё что-нибудь…
— Точно зельеварение, — он кивает. — Я его тоже никогда не знал… но я нравился профессору, и мне было, у кого списывать.
— Ты списывал? — почему-то ужасно изумляется Рина. — Я думала, что ты был круглым отличником…
— Был, конечно, — он слегка удивляется. — Но это же не значит, что я понимал всё то, что сдавал.
— Как это? — она хлопает глазами — очень по-детски.
— Ну, заучить же можно всё что угодно, — объясняет он, — но зачем всё это потом помнить?
— Я с тех пор… я поэтому…
— Дурочка, — он ерошит её давным-давно перекрашенные из яркого светлого в почти что естественный их цвет волосы. — Да забудь ты его. Он же маггл… ты могла сделать с ним что угодно… Глупая, глупая девочка…
— Мне всё равно было всегда так противно, — она опять горько плачет, зарываясь лицом в его волосы — а он всё так же баюкает её, прижимая к себе. — И ещё больше противно, когда это мне… нравится…
— Глупая девочка, — повторяет он. — Ты прекрасна… Той девочки давным-давно уже нет… Ты выросла, кара, и ты очень страстная… и это чудесно и очень тебе идёт… Я никогда не понимал, почему людям бывает стыдно, когда их обидели…
— Ну потому что же это… гадко… и я же — ведьма… а он… простой маггл…
— Он ведь тебе нравился, — ласково говорит он. — А ты страстная, но совсем слабая, кара… ты где училась, на Хаффлпаффе?
— Я не училась… вернее, училась, но дома… и в маггловской школе…
— Но почему? — кажется, впервые с момента побега удивляется он. Потому что ничего более странного он никогда в жизни не слышал: как это можно отказаться от Хогвартса, да ещё и учась в маггловской школе?!
— У меня там были подружки, — всхлипывая, улыбается она виновато. — И мальчик, который мне нравился… и школа мне нравилась… Меня мама дома учила, сама… Я не захотела никуда уезжать…
Он смотрит на неё… потрясённо. Потом улыбается — и в его тусклых чёрных глазах мелькает какое-то выражение.
— Ты не поехала в Хогвартс из-за мальчика и подружек?
— Ну да… видишь, какая я дура…
Она снова плачет — а он улыбается ласково и изумлённо качает головой.
— Вынужден согласиться с тобой, хотя и полагаю неправильным так обзывать женщин, — говорит он. — Но никакое другое слово тут не подходит… разве что ещё «стра-а-а-анная», — тянет он — и смеётся какой-то непонятной ей шутке. — Вот вам и оборотная сторона свободного выбора — хотя ты, как мне кажется, уникальна. Уверен, тем, кто писал нынешние законы, подобные причины для отказа даже в голову прийти не могли!
— А ты там учился, да?
— Я боюсь себе даже представить, что сказали бы мне родители, если бы мне пришла в голову фантазия отказаться туда поступать, — усмехается он. — А что учат в маггловской школе? Расскажи мне, — он устраивается поудобнее и левитирует себе на колени вазу с любимыми конфетами Рины, берёт одну и кладет ей в рот. Она жуёт и улыбается сквозь прекратившиеся, но не высохшие ещё слёзы.
— Тебе взаправду интересно?
— Ну, должен же я понять, на что ты променяла одно из лучших мест на земле… Ну, чему же там учат?
— Английскому, — начинает она вспоминать. — Математике…
— Это что? — перебивает он.
— Математика? — удивляется Рина. — Это… ну… цифры, расчёты, формулы… всякое вот такое. Но она сложная, и я её никогда не любила и не понимала.
— Типа арифмантики, вероятно, — говорит он, подумав. — А ещё?
— Да там много всего! История, физика, химия, биология…
— Стой, — говорит он, вкладывая ей в рот ещё одну конфету. — Не так быстро. Мой истощённый мозг за тобою не успевает… что это — физика?
— Это, — она вздыхает расстроенно, — это сложно! Я ничего уже и не помню… что-то про силы и вектора… или нет, вектора — в математике, а тут, вроде, давление, движение, падения всякие…
— Не мучайся, — он улыбается. — Мы же просто болтаем. Ну а химия?
— Всякие формулы и пробирки… вообще, опыты было смотреть интересно, но все эти формулы — я вообще не знаю, зачем это нужно!
— По описанию напоминает зельеварение, — говорит он задумчиво. — Мне есть, у кого спросить… надеюсь, он не оскорбится подобным сравнением. А что за эксперименты такие?
— Я не помню уже… помню, как металлический шарик по воде бегает и дымит, — она ловит его изумлённый взгляд и смеётся. — Ну, я не уверена, что он металлический — просто он так блестел… кажется. А так — пробирки с какими-нибудь жидкостями… кислотами, — вспоминает она нужное слово, — они смешиваются и меняют цвет, например, или дымят, или ещё что-нибудь…
— Точно зельеварение, — он кивает. — Я его тоже никогда не знал… но я нравился профессору, и мне было, у кого списывать.
— Ты списывал? — почему-то ужасно изумляется Рина. — Я думала, что ты был круглым отличником…
— Был, конечно, — он слегка удивляется. — Но это же не значит, что я понимал всё то, что сдавал.
— Как это? — она хлопает глазами — очень по-детски.
— Ну, заучить же можно всё что угодно, — объясняет он, — но зачем всё это потом помнить?
Страница 6 из 10
