Фандом: Гарри Поттер. Азкабан и дементоры остаются с человеком и после того, как он оказывается на свободе, и избавиться от них бывает очень непросто. Универсального способа нет — у каждого свой. Ойгену Мальсиберу помог этот.
Добавить в моё избранное
37 мин, 12 сек 20250
В голове так никакого места не останется… но продолжим. Что там учат ещё? Ты сказала что-то… я забыл. Биология?
— Ой, это про человека. Какой он, как устроен… ДНК всякие…
— Что?
— ДНК.
— Что это? — вскидывает он брови.
— Это… это такая… ну, не молекула… такая спираль внутри клеток. Я толком не помню.
Он смотрит на неё… ошарашенно. Потом повторяет медленно:
— Спираль? Внутри клеток? Каких клеток? Для чего она?
— В нас, — её забавляет его удивление, и очень приятно, что она знает что-то, что неизвестно такому, как ей кажется, замечательному волшебнику. Она вообще впервые сталкивается с тем, что знает нечто, неизвестное явно умному собеседнику, и это новое чувство будоражит её и очень помогает вспоминать то, что она полагала давно и прочно забытым. — Я плохо помню… Мы все состоим из клеток, в клетках есть ядро, а в ядре — ДНК… как-то так. И она двойная.
— Я ни слова не понял, — признаётся он. — Даже странно. Вроде бы по-английски — а… я как будто с… одним своим приятелем разговариваю, — он вдруг искренне и легко смеётся. — Не удивлюсь, если он поймёт, о чём речь… но было бы так забавно, если бы нет! А что ты ещё интересного знаешь?
— Это вовсе не интересно, — возражает она. — Я почти ничего не помню из школы… я потом так жалела, что не поехала в Хогвартс…
— Это и вправду было самое идиотское решение в твоей жизни… прости за откровенность. Однако сколько всякого странного, оказывается, знают магглы…
— Я тебе хоть немного нравлюсь? — спрашивает она вдруг, перебивая его.
— Я был настолько плох? — улыбается он.
— А ты мог бы жениться на мне? Не сейчас… но если бы встретил меня как-нибудь по-другому?
— Я? На тебе? — переспрашивает он удивлённо. — Нет, конечно, — отвечает он вполне честно — и, как ни странно, ничуть не обидно. — Но я вообще не собираюсь жениться — а вот тебе, как мне кажется, очень пойдёт быть женой, — он проводит пальцем по её груди — соски тут же твердеют, и она стонет тихонько. — Мне даже немного жаль, что ты забудешь меня, — говорит он, выводя кончиком указательного пальца у неё на груди сходящиеся круги.
— Но вы же меня будете помнить?
— Думаю, да, — он улыбается — и вдруг замечает, что глаза у неё действительно голубые — не слишком яркие, близко к серому, и всё-таки голубые. Он слегка разворачивает её к себе и целует — неожиданно страстно. — Кара, — шепчет он, задыхаясь от захлестнувшей его вдруг тёплой волны и стискивая обеими руками её бёдра. — Рина… иди ко мне…
Он опрокидывает её на спину и начинает целовать — но не так, как прежде, а страстно, так, как и должен целовать мужчина молодую красивую женщину, впервые чувствуя её по-настоящему, всем своим телом, и впервые сосредотачиваясь не на её ощущениях, а на собственных, ощущая, наконец, вкус, запах, кожу, всё её мягкое разгорячённое тело. Она счастливо позволяет ему всё, что угодно, радуясь этой неожиданно вспыхнувшей страсти и опасаясь только погасить её каким-нибудь неверным движением или словом. Он целует её и ласкает — горячо, торопливо, жадно — и впервые за всё их общение позволяет ей, наконец, ласкать и его — а потом они, наконец-то, по-настоящему становятся любовниками. А после он сразу же засыпает — и впервые спит спокойно всю ночь; а вот Рина лежит без сна и то гладит его, тихонько и нежно, то плачет беззвучно от мысли, что скоро она забудет всё это, и что никогда, никогда в её жизни не будет больше подобного человека, то сосредотачивается и пытается запомнить всё получше — так, чтобы никакой Обливиэйт не подействовал.
Утром, когда Ойген, наконец, просыпается, она говорит ему умоляюще:
— Я не хочу тебя забывать!
— А придётся, — он улыбается, и глаза у него в этот раз живые и тёплые. — Мы же договорились, ты помнишь?
— У меня никогда больше не будет никого вот такого! — восклицает она почти с болью.
— Конечно, не будет, — легко соглашается он и гладит её по щеке. — Будет кто-то другой. Послушай, — он обнимает её — она тянется целоваться, и на какое-то время они замолкают, потому что разговаривать, целуясь, не получается. Потом Ойген, с видимой неохотой отрывается от её губ и спрашивает: — Скажи, если бы у тебя было достаточно денег, чем бы ты занялась? В борделях рано выходят на пенсию, — шутит он.
— У меня никогда столько не будет, — вздыхает она.
— Но а если бы?
— Я бы уехала в Глазго, купила бы там кондитерскую — мама печь меня научила — и так бы жила… Замуж бы потом вышла…
— Я дам тебе денег, — говорит он. — И ты уедешь. И начнёшь всё с начала.
— Я… ты… нет, — очень теряется Рина. — Я не могу… так нельзя… и у меня контракт, как же…
— Я всё сделаю, — он треплет ей волосы. — И с борделем улажу… и всё у тебя хорошо будет, — он целует её. — Надо же мне сделать в жизни хоть что-то хорошее, — добавляет он весело, но она успевает увидеть в его оживших глазах горечь и грусть.
— Ой, это про человека. Какой он, как устроен… ДНК всякие…
— Что?
— ДНК.
— Что это? — вскидывает он брови.
— Это… это такая… ну, не молекула… такая спираль внутри клеток. Я толком не помню.
Он смотрит на неё… ошарашенно. Потом повторяет медленно:
— Спираль? Внутри клеток? Каких клеток? Для чего она?
— В нас, — её забавляет его удивление, и очень приятно, что она знает что-то, что неизвестно такому, как ей кажется, замечательному волшебнику. Она вообще впервые сталкивается с тем, что знает нечто, неизвестное явно умному собеседнику, и это новое чувство будоражит её и очень помогает вспоминать то, что она полагала давно и прочно забытым. — Я плохо помню… Мы все состоим из клеток, в клетках есть ядро, а в ядре — ДНК… как-то так. И она двойная.
— Я ни слова не понял, — признаётся он. — Даже странно. Вроде бы по-английски — а… я как будто с… одним своим приятелем разговариваю, — он вдруг искренне и легко смеётся. — Не удивлюсь, если он поймёт, о чём речь… но было бы так забавно, если бы нет! А что ты ещё интересного знаешь?
— Это вовсе не интересно, — возражает она. — Я почти ничего не помню из школы… я потом так жалела, что не поехала в Хогвартс…
— Это и вправду было самое идиотское решение в твоей жизни… прости за откровенность. Однако сколько всякого странного, оказывается, знают магглы…
— Я тебе хоть немного нравлюсь? — спрашивает она вдруг, перебивая его.
— Я был настолько плох? — улыбается он.
— А ты мог бы жениться на мне? Не сейчас… но если бы встретил меня как-нибудь по-другому?
— Я? На тебе? — переспрашивает он удивлённо. — Нет, конечно, — отвечает он вполне честно — и, как ни странно, ничуть не обидно. — Но я вообще не собираюсь жениться — а вот тебе, как мне кажется, очень пойдёт быть женой, — он проводит пальцем по её груди — соски тут же твердеют, и она стонет тихонько. — Мне даже немного жаль, что ты забудешь меня, — говорит он, выводя кончиком указательного пальца у неё на груди сходящиеся круги.
— Но вы же меня будете помнить?
— Думаю, да, — он улыбается — и вдруг замечает, что глаза у неё действительно голубые — не слишком яркие, близко к серому, и всё-таки голубые. Он слегка разворачивает её к себе и целует — неожиданно страстно. — Кара, — шепчет он, задыхаясь от захлестнувшей его вдруг тёплой волны и стискивая обеими руками её бёдра. — Рина… иди ко мне…
Он опрокидывает её на спину и начинает целовать — но не так, как прежде, а страстно, так, как и должен целовать мужчина молодую красивую женщину, впервые чувствуя её по-настоящему, всем своим телом, и впервые сосредотачиваясь не на её ощущениях, а на собственных, ощущая, наконец, вкус, запах, кожу, всё её мягкое разгорячённое тело. Она счастливо позволяет ему всё, что угодно, радуясь этой неожиданно вспыхнувшей страсти и опасаясь только погасить её каким-нибудь неверным движением или словом. Он целует её и ласкает — горячо, торопливо, жадно — и впервые за всё их общение позволяет ей, наконец, ласкать и его — а потом они, наконец-то, по-настоящему становятся любовниками. А после он сразу же засыпает — и впервые спит спокойно всю ночь; а вот Рина лежит без сна и то гладит его, тихонько и нежно, то плачет беззвучно от мысли, что скоро она забудет всё это, и что никогда, никогда в её жизни не будет больше подобного человека, то сосредотачивается и пытается запомнить всё получше — так, чтобы никакой Обливиэйт не подействовал.
Утром, когда Ойген, наконец, просыпается, она говорит ему умоляюще:
— Я не хочу тебя забывать!
— А придётся, — он улыбается, и глаза у него в этот раз живые и тёплые. — Мы же договорились, ты помнишь?
— У меня никогда больше не будет никого вот такого! — восклицает она почти с болью.
— Конечно, не будет, — легко соглашается он и гладит её по щеке. — Будет кто-то другой. Послушай, — он обнимает её — она тянется целоваться, и на какое-то время они замолкают, потому что разговаривать, целуясь, не получается. Потом Ойген, с видимой неохотой отрывается от её губ и спрашивает: — Скажи, если бы у тебя было достаточно денег, чем бы ты занялась? В борделях рано выходят на пенсию, — шутит он.
— У меня никогда столько не будет, — вздыхает она.
— Но а если бы?
— Я бы уехала в Глазго, купила бы там кондитерскую — мама печь меня научила — и так бы жила… Замуж бы потом вышла…
— Я дам тебе денег, — говорит он. — И ты уедешь. И начнёшь всё с начала.
— Я… ты… нет, — очень теряется Рина. — Я не могу… так нельзя… и у меня контракт, как же…
— Я всё сделаю, — он треплет ей волосы. — И с борделем улажу… и всё у тебя хорошо будет, — он целует её. — Надо же мне сделать в жизни хоть что-то хорошее, — добавляет он весело, но она успевает увидеть в его оживших глазах горечь и грусть.
Страница 7 из 10
