Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
Добавить в моё избранное
241 мин, 20 сек 18724
— Неси, — говорит Блэк удивлённо — тот вскакивает, приносит вино, отдаёт ему, ёжится, трёт себя ладонями по плечам:
— Бр-р! Как тут холодно всё-таки…
— Разве же это холодно… — возражает Блэк, но согревающие чары на Мальсибера накладывает.
— Спасибо! — искренне говорит тот. — Так почему ты сидишь тут один?
— Да вот, не отвыкну никак, хотя двери здесь без решеток и запираются изнутри. Ну и с кем мне еще сидеть? С тобой?
— Ну хотя бы… раз уж больше никого нет. И пить в одиночку вредно.
— Я не пью… не пил. В данный момент, — он расслабленно откидывается на стену, рядом с которой сидит и, скрестив на груди руки, снова опускает голову, вскинутую было при появлении Ойгена.
— А что же ты делал? В винном погребе.
— Размышлял.
— Что бы такое выпить?
Блэк снова смеётся:
— Ты всегда такой? Или нарочно мне на нервы действуешь?
— Всегда, — утешает его Мальсибер. — А ты?
— Что я?
— Всегда такой?
— Нет, — Блэк наставляет на него палочку. — Иногда я действительно невыносим! — он дует на него горячим воздухом — Ойген подставляет под струю руки и улыбается:
— Спасибо… жаль, мне нечем ответить. Было бы весело. Вот, помню…
Он рассказывает какую-то нелепую школьную историю — Блэк смеётся, вернее, они вместе смеются, потом ещё одну, и ещё… Они смеются и пьют, наверное, полночи — покуда у Ойгена не заканчиваются то ли силы, то ли истории.
— Ну всё, — говорит он. — Пора спать. Пойдём наверх! Проводи меня… я один… упаду! И свалюсь… с твоей лестницы!
— Ну вставай! — говорит Блэк, делая это с некоторым трудом, но довольно уверенно. Мальсибер хохочет и, пошатываясь, пытается встать. У него все же выходит, но весьма и весьма сомнительно: его заносит куда-то вбок, он ударяется о стену и сползает по ней, продолжая смеяться. Его опьянение — в отличие от блэковского — весёлое и озорное, настолько, что даже Блэк забывает о сжигающей его изнутри тоске и смеётся почти так же весело.
— Зачем ты меня… напоил? Так… совсем? — спрашивает, слегка заплетаясь, Мальсибер, оставляя свои попытки подняться и устраиваясь у стены.
— Мы выпили всё… всего ничего, — Блэк с размаху падает рядом с ним. — Ты пить не умеешь!
— Не умею! — активно соглашается Ойген. — Мне и не надо! Мне и так весело!
— Всегда?
— Почти! Когда нет повода ргу… грустить… тьфу! — он мотает головой, но от этого становится только хуже: та кружится ещё сильнее. — Мы с тобой сдохнем завтра… а у меня даже палочки нету…
— Зачем тебе? Возьми… с собой, — он машет в сторону полок с бутылками. — Или, — он вдруг смеётся, — можно спать здесь.
— Здесь холодно! — возмущается Ойген. — Я и не хочу снова блеть… болеть… тьфу! — его ужасно раздражает заплетающийся язык, но поделать с этим он ничего не может.
— Вылечим! — обещает Блэк — и, подумав, призывает ещё одну бутылку и говорит удивлённо: — А с тобой весело пить!
— А с тобой страшно! Пойдём наверх… ну холодно же!
— Вставай тогда! — сам Сириус встаёт вполне успешно, только за стену немного держится — а вот у Ойгена ничего не выходит, едва он поднимается на ноги, его снова ведёт, Блэк пытается его поддержать, и в итоге они уже вдвоём валятся на пол, хохоча.
— Я не могу! Видишь, что ты со мной сделал? — Мальсибер прекращает всякие попытки подняться и демонстративно разваливается на полу. — А так здорово голова кружится… почти как на метле… когда вниз головой, — он вдруг икает и со смущённым смехом прикрывает рот. — Вот! Видишь? Мне уже холодно! Я тут умру у тебя!
И в этот момент следует вызов — метка сперва нагревается и зудит, но уже буквально через пару секунд темнеет, и к зуду начинает примешиваться боль.
— Вот он-то меня сейчас и протрезвит, — ещё веселится Ойген, уже предвидя, впрочем, грядущую боль.
И та не заставляет себя долго ждать. На сей раз Волдеморт, очевидно, намерен приложить все усилия, чтобы измучить и сломить своего слугу — призвать его так, чтоб отказаться было уже невозможно. И его настойчивое и категоричное приглашение не было бы столь бесцеремонно проигнорировано, если бы не мрачный блэковский дом и запрет аппарации в его стенах — хотя в какой-то момент Мальсибер даже пытается. У него, разумеется, ничего не выходит — но он всё равно пробует, просто потому, что от боли уже плохо соображает. Он бьётся, крича, на полу — Блэк, протрезвевший, конечно, от всего этого, придерживает его голову и правую руку, которой тот пытается расцарапать себе левое предплечье до крови. Тут ничего больше не сделать — разве что можно ещё и ругаться, что Блэк и делает, от души. Пытка никак не кончается — длится и длится, и Сириус вспоминает ойгеновское «он освободится — и вспомнит о своём добром слуге». Вот, похоже, и вспомнил…
Когда всё, наконец, заканчивается, Ойген может только лежать и скулить, тихо плача и не в силах пошевелиться.
— Бр-р! Как тут холодно всё-таки…
— Разве же это холодно… — возражает Блэк, но согревающие чары на Мальсибера накладывает.
— Спасибо! — искренне говорит тот. — Так почему ты сидишь тут один?
— Да вот, не отвыкну никак, хотя двери здесь без решеток и запираются изнутри. Ну и с кем мне еще сидеть? С тобой?
— Ну хотя бы… раз уж больше никого нет. И пить в одиночку вредно.
— Я не пью… не пил. В данный момент, — он расслабленно откидывается на стену, рядом с которой сидит и, скрестив на груди руки, снова опускает голову, вскинутую было при появлении Ойгена.
— А что же ты делал? В винном погребе.
— Размышлял.
— Что бы такое выпить?
Блэк снова смеётся:
— Ты всегда такой? Или нарочно мне на нервы действуешь?
— Всегда, — утешает его Мальсибер. — А ты?
— Что я?
— Всегда такой?
— Нет, — Блэк наставляет на него палочку. — Иногда я действительно невыносим! — он дует на него горячим воздухом — Ойген подставляет под струю руки и улыбается:
— Спасибо… жаль, мне нечем ответить. Было бы весело. Вот, помню…
Он рассказывает какую-то нелепую школьную историю — Блэк смеётся, вернее, они вместе смеются, потом ещё одну, и ещё… Они смеются и пьют, наверное, полночи — покуда у Ойгена не заканчиваются то ли силы, то ли истории.
— Ну всё, — говорит он. — Пора спать. Пойдём наверх! Проводи меня… я один… упаду! И свалюсь… с твоей лестницы!
— Ну вставай! — говорит Блэк, делая это с некоторым трудом, но довольно уверенно. Мальсибер хохочет и, пошатываясь, пытается встать. У него все же выходит, но весьма и весьма сомнительно: его заносит куда-то вбок, он ударяется о стену и сползает по ней, продолжая смеяться. Его опьянение — в отличие от блэковского — весёлое и озорное, настолько, что даже Блэк забывает о сжигающей его изнутри тоске и смеётся почти так же весело.
— Зачем ты меня… напоил? Так… совсем? — спрашивает, слегка заплетаясь, Мальсибер, оставляя свои попытки подняться и устраиваясь у стены.
— Мы выпили всё… всего ничего, — Блэк с размаху падает рядом с ним. — Ты пить не умеешь!
— Не умею! — активно соглашается Ойген. — Мне и не надо! Мне и так весело!
— Всегда?
— Почти! Когда нет повода ргу… грустить… тьфу! — он мотает головой, но от этого становится только хуже: та кружится ещё сильнее. — Мы с тобой сдохнем завтра… а у меня даже палочки нету…
— Зачем тебе? Возьми… с собой, — он машет в сторону полок с бутылками. — Или, — он вдруг смеётся, — можно спать здесь.
— Здесь холодно! — возмущается Ойген. — Я и не хочу снова блеть… болеть… тьфу! — его ужасно раздражает заплетающийся язык, но поделать с этим он ничего не может.
— Вылечим! — обещает Блэк — и, подумав, призывает ещё одну бутылку и говорит удивлённо: — А с тобой весело пить!
— А с тобой страшно! Пойдём наверх… ну холодно же!
— Вставай тогда! — сам Сириус встаёт вполне успешно, только за стену немного держится — а вот у Ойгена ничего не выходит, едва он поднимается на ноги, его снова ведёт, Блэк пытается его поддержать, и в итоге они уже вдвоём валятся на пол, хохоча.
— Я не могу! Видишь, что ты со мной сделал? — Мальсибер прекращает всякие попытки подняться и демонстративно разваливается на полу. — А так здорово голова кружится… почти как на метле… когда вниз головой, — он вдруг икает и со смущённым смехом прикрывает рот. — Вот! Видишь? Мне уже холодно! Я тут умру у тебя!
И в этот момент следует вызов — метка сперва нагревается и зудит, но уже буквально через пару секунд темнеет, и к зуду начинает примешиваться боль.
— Вот он-то меня сейчас и протрезвит, — ещё веселится Ойген, уже предвидя, впрочем, грядущую боль.
И та не заставляет себя долго ждать. На сей раз Волдеморт, очевидно, намерен приложить все усилия, чтобы измучить и сломить своего слугу — призвать его так, чтоб отказаться было уже невозможно. И его настойчивое и категоричное приглашение не было бы столь бесцеремонно проигнорировано, если бы не мрачный блэковский дом и запрет аппарации в его стенах — хотя в какой-то момент Мальсибер даже пытается. У него, разумеется, ничего не выходит — но он всё равно пробует, просто потому, что от боли уже плохо соображает. Он бьётся, крича, на полу — Блэк, протрезвевший, конечно, от всего этого, придерживает его голову и правую руку, которой тот пытается расцарапать себе левое предплечье до крови. Тут ничего больше не сделать — разве что можно ещё и ругаться, что Блэк и делает, от души. Пытка никак не кончается — длится и длится, и Сириус вспоминает ойгеновское «он освободится — и вспомнит о своём добром слуге». Вот, похоже, и вспомнил…
Когда всё, наконец, заканчивается, Ойген может только лежать и скулить, тихо плача и не в силах пошевелиться.
Страница 11 из 67
