Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
Добавить в моё избранное
241 мин, 20 сек 18657
Мальсибер кутается в него тут же — сперва в него, потом, поверх, в то, что было тут прежде, а поверх ещё в плащ. Так и вправду теплее — и ему, наконец, удаётся согреться достаточно для того, чтобы заснуть.
Просыпается он снова от холода: никакого одеяла не достаточно в этом сыром холодном подвале. И хочется есть — он крайне неохотно встаёт и приносит на матрас обе посудины. Его небогатую трапезу составляют кусок хлеба, тушёная фасоль и какие-то овощи с покрытыми омерзительным замёрзшим жиром кусками баранины — вполне прилично, но совсем недостаточно, чтобы отогреться. Тем более, всё такое же холодное, как и воздух вокруг. Но он ест, морщась от отвращения, когда кусочки стылого бараньего жира попадают ему на язык, а потом и пьёт — и снова ложится, дрожа от холода и сворачиваясь как можно более плотным клубком. Голова ноет, из носа уже течёт, саднит горло — конечно же, он простыл. Это не страшно, конечно, но противно и неприятно.
Он чихает — трижды подряд, и, отыскав в кармане платок, сморкается. Платка надолго не хватит… но он же волшебник, как, собственно, он вообще мог подхватить простуду? Так не должно быть… это нечестно! Он в Азкабане… сколько? Тринадцать лет просидел — и только потом заболел. А тут сколько прошло — сутки? Двое? Бастет, как же тут холодно… Он снова чихает, на сей раз дважды, и, шмыгнув носом, закашливается.
— Ещё один сопливый, — слышит он насмешливый и, кажется, пьяный голос. — У вас там все такие? Фирменный стиль Cлизерина?
Блэк. Ну да. Ну его… Как удачно, что сейчас Ойген лежит к нему спиной.
— Эй, вставай давай, — говорит Блэк. — Я тебе не домовой эльф еду приносить. Сам на кухню поднимешься и поешь. Но только дёрнись — я тебя мигом прикончу. Давай, поднимайся!
Мальсибер послушно садится, оборачивается на него и смотрит с некоторым удивлением.
— Ты меня на кухню позвал, или мне померещилось?
— Вставай давай! — Сириус пьян, и достаточно сильно. Но палочку в руке держит твёрдо. Да куда ж мне бежать, что ты, Блэк… я бы и вовсе никуда не пошёл отсюда, была б моя воля, меня после нашей милой беседы только Авада одна и ждёт… правда, боюсь, не сразу. О-очень не сразу.
Он встаёт, но одеяла не отпускает — Блэк говорит удивлённо:
— Ты правда замёрз, что ли?
— Конечно, замёрз, — кивает Мальсибер. — Тут холодно и сыро, как в склепе. Я ног не чувствую.
Он снова чихает, хлюпает носом, закашливается — и смеётся.
— Извини, — он вновь высмаркивается в платок. — Самому смешно. У тебя нет перцового зелья?
— Не знаю. Может, и есть где… я не собираюсь тебя лечить! — Блэк словно бы вспоминает, что должен сейчас возмутиться — и только потом возмущается. — Стой, — говорит он тут же. Подходи вплотную, надевает ему на шею тонкую серебряную цепочку и застёгивает — та короткая, почти что под горло, и очень холодная. Мальсибер глядит вопросительно, и Сириус поясняет довольно: — Подарок от славного дома Блэков тебе на прошедшее Рождество. Ну, или на любое другое из… сколько ты их пропустил?
— Пятнадцать, — недоумённо говорит Ойген, натягивая цепочку, чтобы её рассмотреть. Она выглядит как шнурок — простой серебряный шнур, тонкий и светлый. — Можно спросить, в честь чего?
— А это на случай, если тебе вдруг захочется сделать глупость и навредить, к примеру, щедрому хозяину дома, или кому-то из его гостей, у тебя есть великолепный шанс узнать, как это — когда перехватывает дыхание. Придушит она тебя просто, — усмехается он.
— Понятно, — мирно кивает Ойген. — Хорошая вещь. Полезная.
Он снова чихает и трёт нос — Блэк разворачивается и идёт прочь из подвала, даже не потрудившись проверить, идёт ли тот за ним следом.
Они приходят на кухню — Блэк кивает Мальсиберу на табурет и ставит на огонь кастрюлю и чайник.
— Вино есть, — говорит он, подумав. — Много. И виски. Могу вина согреть.
— Давай, — Ойген снова шмыгает носом, и на сей раз берёт салфетку. И чихает.
Они вдруг смеются — оба.
— Ты выглядишь невероятно жалко, — говорит Сириус. Ойген кивает:
— Догадываюсь… хорошо, что у тебя там нет зеркала.
Он дрожит — то ли от холода, хотя в кухне тепло, то ли от жара, который явно у него сейчас есть — и кутается в свои одеяла. Блэк смотрит на своего пленника — и почему-то с явной досадой накладывает вдруг на него согревающие чары.
— Не знаю, что с тобой теперь делать, — говорит он. — И не отпустишь, и не убьёшь…
— Министерству отдай, — усмехается тот, блаженно улыбаясь разлившемуся, наконец, по его телу теплу.
— По Азкабану соскучился? — прищуривается Блэк.
Они молчат.
Что бы Мальсибер про него не думал, а собственными руками отправить живого человека к дементорам Сириус не может. Уж лучше убьёт — лично. Собственно, в значительной степени посему Мальсибер до сих пор тут и сидит: Блэк категорически не соглашается передавать его министерству, ну а отпустить его они, конечно, не могут.
Просыпается он снова от холода: никакого одеяла не достаточно в этом сыром холодном подвале. И хочется есть — он крайне неохотно встаёт и приносит на матрас обе посудины. Его небогатую трапезу составляют кусок хлеба, тушёная фасоль и какие-то овощи с покрытыми омерзительным замёрзшим жиром кусками баранины — вполне прилично, но совсем недостаточно, чтобы отогреться. Тем более, всё такое же холодное, как и воздух вокруг. Но он ест, морщась от отвращения, когда кусочки стылого бараньего жира попадают ему на язык, а потом и пьёт — и снова ложится, дрожа от холода и сворачиваясь как можно более плотным клубком. Голова ноет, из носа уже течёт, саднит горло — конечно же, он простыл. Это не страшно, конечно, но противно и неприятно.
Он чихает — трижды подряд, и, отыскав в кармане платок, сморкается. Платка надолго не хватит… но он же волшебник, как, собственно, он вообще мог подхватить простуду? Так не должно быть… это нечестно! Он в Азкабане… сколько? Тринадцать лет просидел — и только потом заболел. А тут сколько прошло — сутки? Двое? Бастет, как же тут холодно… Он снова чихает, на сей раз дважды, и, шмыгнув носом, закашливается.
— Ещё один сопливый, — слышит он насмешливый и, кажется, пьяный голос. — У вас там все такие? Фирменный стиль Cлизерина?
Блэк. Ну да. Ну его… Как удачно, что сейчас Ойген лежит к нему спиной.
— Эй, вставай давай, — говорит Блэк. — Я тебе не домовой эльф еду приносить. Сам на кухню поднимешься и поешь. Но только дёрнись — я тебя мигом прикончу. Давай, поднимайся!
Мальсибер послушно садится, оборачивается на него и смотрит с некоторым удивлением.
— Ты меня на кухню позвал, или мне померещилось?
— Вставай давай! — Сириус пьян, и достаточно сильно. Но палочку в руке держит твёрдо. Да куда ж мне бежать, что ты, Блэк… я бы и вовсе никуда не пошёл отсюда, была б моя воля, меня после нашей милой беседы только Авада одна и ждёт… правда, боюсь, не сразу. О-очень не сразу.
Он встаёт, но одеяла не отпускает — Блэк говорит удивлённо:
— Ты правда замёрз, что ли?
— Конечно, замёрз, — кивает Мальсибер. — Тут холодно и сыро, как в склепе. Я ног не чувствую.
Он снова чихает, хлюпает носом, закашливается — и смеётся.
— Извини, — он вновь высмаркивается в платок. — Самому смешно. У тебя нет перцового зелья?
— Не знаю. Может, и есть где… я не собираюсь тебя лечить! — Блэк словно бы вспоминает, что должен сейчас возмутиться — и только потом возмущается. — Стой, — говорит он тут же. Подходи вплотную, надевает ему на шею тонкую серебряную цепочку и застёгивает — та короткая, почти что под горло, и очень холодная. Мальсибер глядит вопросительно, и Сириус поясняет довольно: — Подарок от славного дома Блэков тебе на прошедшее Рождество. Ну, или на любое другое из… сколько ты их пропустил?
— Пятнадцать, — недоумённо говорит Ойген, натягивая цепочку, чтобы её рассмотреть. Она выглядит как шнурок — простой серебряный шнур, тонкий и светлый. — Можно спросить, в честь чего?
— А это на случай, если тебе вдруг захочется сделать глупость и навредить, к примеру, щедрому хозяину дома, или кому-то из его гостей, у тебя есть великолепный шанс узнать, как это — когда перехватывает дыхание. Придушит она тебя просто, — усмехается он.
— Понятно, — мирно кивает Ойген. — Хорошая вещь. Полезная.
Он снова чихает и трёт нос — Блэк разворачивается и идёт прочь из подвала, даже не потрудившись проверить, идёт ли тот за ним следом.
Они приходят на кухню — Блэк кивает Мальсиберу на табурет и ставит на огонь кастрюлю и чайник.
— Вино есть, — говорит он, подумав. — Много. И виски. Могу вина согреть.
— Давай, — Ойген снова шмыгает носом, и на сей раз берёт салфетку. И чихает.
Они вдруг смеются — оба.
— Ты выглядишь невероятно жалко, — говорит Сириус. Ойген кивает:
— Догадываюсь… хорошо, что у тебя там нет зеркала.
Он дрожит — то ли от холода, хотя в кухне тепло, то ли от жара, который явно у него сейчас есть — и кутается в свои одеяла. Блэк смотрит на своего пленника — и почему-то с явной досадой накладывает вдруг на него согревающие чары.
— Не знаю, что с тобой теперь делать, — говорит он. — И не отпустишь, и не убьёшь…
— Министерству отдай, — усмехается тот, блаженно улыбаясь разлившемуся, наконец, по его телу теплу.
— По Азкабану соскучился? — прищуривается Блэк.
Они молчат.
Что бы Мальсибер про него не думал, а собственными руками отправить живого человека к дементорам Сириус не может. Уж лучше убьёт — лично. Собственно, в значительной степени посему Мальсибер до сих пор тут и сидит: Блэк категорически не соглашается передавать его министерству, ну а отпустить его они, конечно, не могут.
Страница 2 из 67
