Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
Добавить в моё избранное
241 мин, 20 сек 18744
Она удивилась, увидев меня здесь…
— Ну конечно, — не удерживается от желчной реплики Сириус, — наконец приличный человек в доме, впервые за столько лет.
— Да, — он слегка улыбается. — Знаешь, я когда разговаривал с ней — всё думал о своих родителях… как они умирали, пока я сидел. Я боюсь, с ней было что-то похожее… представь: она последовательно потеряла всех: сперва младшего сына, после — тебя, а потом и мужа, — он неслышно вздыхает. Блэк молчит, не сводя с него тяжёлого взгляда, и Ойген продолжает негромко: — Она ведь не поверила в то, в чём тебя обвиняли…
— Нет? — переспрашивает Сириус с какой-то болезненной жадностью.
— Нет, — качает он головой. — Она хорошо знала тебя… она не верила, что ты мог бы предать.
— Забавно, — с горьким смешком говорит Сириус. — Только она, кажется, и не поверила.
— Мы тоже не верили, — негромко напоминает Мальсибер.
— Вы точно знали, что я не из вашей компании, а кто-то даже про подвиги Питера знал, — возражает он. — А она просто… не поверила. А может быть просто не считала способным…
— Она любила тебя, — совсем тихо говорит Ойген.
— Она никого не любила, — отрезает Блэк. — Ей было нечем. У старухи не было сердца.
— Сердце у всех есть, — помолчав, возражает Ойген.
— Она тебе понравилась, что ли? — удивляется Сириус.
— Нет, — честно отвечает Ойген. — Но она… я просто представил, как она ходила одна в этих пустых комнатах, только она — и эльф этот… Это же страшно — пережить своих сыновей… наверное…
Он умолкает и проводит несколько раз кончиком указательного пальца по ободку чашки.
— Я думал уничтожить её портрет, — после долгой паузы говорит Сириус. — Или выбросить. Видеть ее такой…
Мальсибер кивает. Берёт чашку, делает несколько глотков, ставит обратно — и вновь начинает водить пальцем по её краю. Потом говорит вдруг очень серьёзно:
— Тебе обязательно надо выжить, — он слегка улыбается, но улыбка трогает только губы, никак не отражаясь в чёрных его глазах.
— Почему?
— Ну… кто-то же должен, — легко говорит Ойген. — Вот и крестник у тебя есть… должен же этот дом ожить. Ну и Поттер был бы рад, если бы у его сына был ты, — он опять улыбается, на сей раз по-настоящему. — В этой войне уже столько семей погибло…
— Тогда ты тоже должен, — усмехается Блэк.
— А у меня, увы, нет шансов, — он смеётся и хлопает себя по левому предплечью. — Мы с тобой это уже обсуждали: мне теперь всюду смерть. Как и всем нам. Но мне приятно было бы думать, что кто-то остался.
— Неужто твой приятель тебя не вытащит? — напряжённо спрашивает его Сириус.
— Северус? — слегка удивляется Ойген. — Я не знаю… никогда не думал об этом. Ему бы самому дожить, для начала, — пытается он отшутиться, но Блэк вовсе не склонен сейчас шутить:
— Вы не обсуждали с ним это?
— Что? Что будет, если мистера Риддла всё-таки удастся отправить туда, откуда он так некстати вернулся? Представь, нет, — он упрямо сводит всё к шутке, но мальсиберовскому упрямству устоять перед блэковским нет ни единого шанса:
— Почему?
— Ну нельзя же быть настолько занудным! — смеётся Ойген. — Мне представляется, что ему есть, чем заняться помимо того, чтобы ещё и за меня брать на себя ответственность. И я не желаю её на него вешать — полагаю, ему вполне хватает всего остального. Ты понимаешь, что если я с ним об этом заговорю — он сочтёт себя обязанным позаботиться ещё и об этом?
— Боишься услышать ответ?
— Сириус, — мягко говорит Ойген, кажется, впервые называя его по имени. — Я ни разу ничем не оскорбил в разговоре никого из близких тебе людей. Я готов терпеть подобное от тебя, но не мог бы ты на сегодня притормозить? Пожалуйста. Понимаешь, — продолжает он, — у меня почти не осталось близких. В общем-то, у меня есть только два друга, и оба сейчас в огромной опасности: это Маркус и Северус. И мне больно, когда ты пинаешь одного из них. Хотя я тебя понимаю и признаю за тобой это право. Просто я сегодня устал. Давай объявим перемирие? Временно?
Тот молчит. Манера Ойгена говорить в лицо подобные вещи выбивает его из колеи, и сколько бы раз тот так ни делал, адаптироваться у Сириуса не получается.
— Давай я лучше расскажу тебе что-нибудь? — предлагает Мальсибер. — Что угодно.
— Пожалуй, и у меня найдется вопрос, — медленно говорит Блэк. — Он давно меня занимает…
— Я отвечу, — кивает Ойген. — Если сумею, конечно.
— Помнишь, в Азкабане у тебя в камере всё время толкись дементоры?
— Ещё бы, — смеётся тот. — Умирать буду — не забуду.
— Что они там делали?
— В смысле? — очень удивляется Мальсибер. — К тебе они разве не заходили?
— Первый год — да… но у тебя они торчали всё время. Не может же быть у тебя столько хороших воспоминаний.
— А, в этом смысле…
— Ну конечно, — не удерживается от желчной реплики Сириус, — наконец приличный человек в доме, впервые за столько лет.
— Да, — он слегка улыбается. — Знаешь, я когда разговаривал с ней — всё думал о своих родителях… как они умирали, пока я сидел. Я боюсь, с ней было что-то похожее… представь: она последовательно потеряла всех: сперва младшего сына, после — тебя, а потом и мужа, — он неслышно вздыхает. Блэк молчит, не сводя с него тяжёлого взгляда, и Ойген продолжает негромко: — Она ведь не поверила в то, в чём тебя обвиняли…
— Нет? — переспрашивает Сириус с какой-то болезненной жадностью.
— Нет, — качает он головой. — Она хорошо знала тебя… она не верила, что ты мог бы предать.
— Забавно, — с горьким смешком говорит Сириус. — Только она, кажется, и не поверила.
— Мы тоже не верили, — негромко напоминает Мальсибер.
— Вы точно знали, что я не из вашей компании, а кто-то даже про подвиги Питера знал, — возражает он. — А она просто… не поверила. А может быть просто не считала способным…
— Она любила тебя, — совсем тихо говорит Ойген.
— Она никого не любила, — отрезает Блэк. — Ей было нечем. У старухи не было сердца.
— Сердце у всех есть, — помолчав, возражает Ойген.
— Она тебе понравилась, что ли? — удивляется Сириус.
— Нет, — честно отвечает Ойген. — Но она… я просто представил, как она ходила одна в этих пустых комнатах, только она — и эльф этот… Это же страшно — пережить своих сыновей… наверное…
Он умолкает и проводит несколько раз кончиком указательного пальца по ободку чашки.
— Я думал уничтожить её портрет, — после долгой паузы говорит Сириус. — Или выбросить. Видеть ее такой…
Мальсибер кивает. Берёт чашку, делает несколько глотков, ставит обратно — и вновь начинает водить пальцем по её краю. Потом говорит вдруг очень серьёзно:
— Тебе обязательно надо выжить, — он слегка улыбается, но улыбка трогает только губы, никак не отражаясь в чёрных его глазах.
— Почему?
— Ну… кто-то же должен, — легко говорит Ойген. — Вот и крестник у тебя есть… должен же этот дом ожить. Ну и Поттер был бы рад, если бы у его сына был ты, — он опять улыбается, на сей раз по-настоящему. — В этой войне уже столько семей погибло…
— Тогда ты тоже должен, — усмехается Блэк.
— А у меня, увы, нет шансов, — он смеётся и хлопает себя по левому предплечью. — Мы с тобой это уже обсуждали: мне теперь всюду смерть. Как и всем нам. Но мне приятно было бы думать, что кто-то остался.
— Неужто твой приятель тебя не вытащит? — напряжённо спрашивает его Сириус.
— Северус? — слегка удивляется Ойген. — Я не знаю… никогда не думал об этом. Ему бы самому дожить, для начала, — пытается он отшутиться, но Блэк вовсе не склонен сейчас шутить:
— Вы не обсуждали с ним это?
— Что? Что будет, если мистера Риддла всё-таки удастся отправить туда, откуда он так некстати вернулся? Представь, нет, — он упрямо сводит всё к шутке, но мальсиберовскому упрямству устоять перед блэковским нет ни единого шанса:
— Почему?
— Ну нельзя же быть настолько занудным! — смеётся Ойген. — Мне представляется, что ему есть, чем заняться помимо того, чтобы ещё и за меня брать на себя ответственность. И я не желаю её на него вешать — полагаю, ему вполне хватает всего остального. Ты понимаешь, что если я с ним об этом заговорю — он сочтёт себя обязанным позаботиться ещё и об этом?
— Боишься услышать ответ?
— Сириус, — мягко говорит Ойген, кажется, впервые называя его по имени. — Я ни разу ничем не оскорбил в разговоре никого из близких тебе людей. Я готов терпеть подобное от тебя, но не мог бы ты на сегодня притормозить? Пожалуйста. Понимаешь, — продолжает он, — у меня почти не осталось близких. В общем-то, у меня есть только два друга, и оба сейчас в огромной опасности: это Маркус и Северус. И мне больно, когда ты пинаешь одного из них. Хотя я тебя понимаю и признаю за тобой это право. Просто я сегодня устал. Давай объявим перемирие? Временно?
Тот молчит. Манера Ойгена говорить в лицо подобные вещи выбивает его из колеи, и сколько бы раз тот так ни делал, адаптироваться у Сириуса не получается.
— Давай я лучше расскажу тебе что-нибудь? — предлагает Мальсибер. — Что угодно.
— Пожалуй, и у меня найдется вопрос, — медленно говорит Блэк. — Он давно меня занимает…
— Я отвечу, — кивает Ойген. — Если сумею, конечно.
— Помнишь, в Азкабане у тебя в камере всё время толкись дементоры?
— Ещё бы, — смеётся тот. — Умирать буду — не забуду.
— Что они там делали?
— В смысле? — очень удивляется Мальсибер. — К тебе они разве не заходили?
— Первый год — да… но у тебя они торчали всё время. Не может же быть у тебя столько хороших воспоминаний.
— А, в этом смысле…
Страница 30 из 67
