Традиции волшебного гостеприимства, или Гость из забытого прошлого

— Вот ворьё! — говорит он почти с восторгом. — Он заходил по делу, но я не подумал, что его надо до двери провожать. Мерлин с ним, пусть берёт, раз ему надо… попросил бы — я сам бы отдал, — он пожимает плечами и снова смеётся.

— То есть он вор, и ты знаешь об этом, и позволяешь ему свободно ходить по дому? — удивлённо уточняет Мальсибер.

— Да пусть его… мне не жалко, — машет рукой Сириус.

Больше этого странного человека Ойген не встречает, но по дому ходит теперь тихо всегда — просто потому, что надеется на ещё какую-нибудь столь же странную встречу, ну и, конечно же, не оставляет мыслей о том, чтобы раскрыть тайну Блэка.

И однажды ему везёт: приоткрыв очередную дверь, которая, кажется, обычно бывает заперта, он видит…

О-о. То, что он видит, заставляет его задохнуться и недоверчиво потереть глаза.

Потому что ну не может же быть в спальне старинного лондонского особняка гиппогрифа.

Это же невозможно.

Мальсибер, чуть-чуть приоткрыв дверь, снова заглядывает туда — нет, ничего не меняется. Это действительно гиппогриф — вполне настоящий. И Блэк с ним — сидит на стуле, непонятно как уцелевшим в этой полуразгромленной комнате, обитой красивым тёмно-зелёным шёлком с тонкими плавными линиями набивного рисунка, изображающего какие-то растительные мотивы. В комнате два окна — тяжёлые бархатные портьеры, превратившиеся в пыльное нечто, раздвинуты до предела, ставни открыты, а подоконники покрыты глубокими царапинами. Как ни странно, часть мебели уцелела — она тёмного дерева, массивная и тяжёлая: шкаф, трюмо… на нём, если внимательно присмотреться, под густым слоем пыли можно различить очертания резных шкатулок, и высоких стеклянных флаконов, непостижимым образом оставшихся невредимыми среди этого хаоса. Кровати в комнате нет — но есть груда одеял, брошенных на пол, из которых зверь, похоже, свил нечто вроде гнезда, где сейчас и лежит, устроив свою громадную голову на коленях Блэка. Тот гладит её, чешет под пёстрыми перьями — зверь негромко курлычит, прикрывая от удовольствия глаза, а Сириус говорит с ним как с вполне разумным созданием:

— … не знаю, почему Дамблдор настаивает, что Гарри должен жить у этих отвратительных магглов, по нелепой ошибке природы оказавшихся его родней! Как будто они не достаточно портили ему жизнь все эти годы — а теперь, когда у него есть, наконец, я и этот дом, Дамблдор, видите ли, категорически против того, чтобы он провел тут хотя бы несколько летних месяцев!

Гиппогриф курлычит в ответ с отчётливым возмущением — или это уже мерещится Ойгену, который словно примерз к этому проклятому полу и боится даже вздохнуть посильнее, не представляя, как будет выбираться отсюда, и весь превратившись в слух.

— И ведь тут ещё этот воробей помоишный! — продолжает Блэк с досадой. — Ты вот не видел его, Бакбик — и, знаешь, к лучшему, потому что ты оторвал бы ему дурную башку и был бы прав сто раз, ибо это не человек, а сто тысяч несчастий: то он простужается, то болеет от вызовов их проклятого Лорда, чтоб его фестралы… кхм… сожрали, то спать не может один… вот как он Азкабан пережил, скажи мне? Его, по-хорошему, запереть бы, как нас матушка в детстве, но он ведь и от одиночества тоже болеет! И как же я в этом его понимаю, — добавляет он со вздохом. Гиппогриф вторит сочувственно, а Мальсибер краснеет и больше всего на свете жалеет о том, что не может отсюда аппарировать, не столько потому что аппарация невозможна — прежде всего это было бы слишком громко. Поэтому он, задерживая дыхание, которое кажется ему слишком шумным, буквально скользит над поверхностью пола, едва касаясь его каждым осторожном легком шагом, и только добравшись так до конца коридора, решается встать на цыпочки и уйти к себе.

Однако смущение его проходит быстро — и, проснувшись следующим утром совсем рано, он быстро одевается и идёт искать эту комнату, надеясь, что на сей раз там Блэка не будет. И оказывается предсказуемо прав — а вот заходит внутрь совершенно напрасно.

Потому что гиппогриф отнюдь не домашний питомец, и Мальсиберу предстоит это понять, причём немедленно и на собственном весьма впечатляющем опыте.

Когда Ойген входит в комнату — по счастью, оставив дверь приоткрытой — гиппогриф смотрит в окно, и оборачивается на своего незваного гостя, когда тот уже находится почти посредине. Несколько мгновений они глядят друг на друга, потом Мальсибер вспоминает, что следует поклониться, кланяется… но то ли делает это слишком резко, то ли как-то неправильно, а может быть, он просто стоит слишком близко — так или иначе, поклон не помогает, а, скорее, наоборот, сердит гиппогрифа, который издаёт громкий и недовольный клёкот, а потом пронзительно, резко кричит — и возмущённо хлопает крыльями, угрожающе наклоняя голову и щёлкая клювом.