Фандом: Гарри Поттер. Почему Орден Феникса никогда не брал пленных? О том, что было бы, если бы они однажды всё-таки это сделали.
Добавить в моё избранное
241 мин, 20 сек 18778
Останавливается, садится на корточки, утыкается лбом в плечо Блэка, стирает с глаз слёзы…
— Мы терпеть не могли друг друга! — говорит Сириус, теперь приглаживая его блестящие чёрные волосы. — Он был моим пленником… а я… я ушёл — и не закрыл дверь…
— Дом был закрыт, — говорит Люпин, подходя к ним. — Нам пора уходить, — добавляет он, оглядываясь на Фаджа и стоящих в нерешительности Доулиша и Уильямсона. — Аппарация открыта. Забирай его — и уходим.
— Да, — Сириус очень бережно берёт тело на руки — голова Мальсибера запрокидывается назад, правая рука разжимается, и палочка выскальзывает из безвольных пальцев, с громким стуком ударяясь об пол. Ремус быстро поднимает её, берёт за руку Гарри — и они аппарируют в дом на площади Гриммо. Кричер, про которого все забыли, аппарирует следом…
В доме Сириус, не разговаривая ни с кем, относит свою ношу наверх — в ту же маленькую комнату, в которой Мальсибер жил последние… сколько он тут прожил? Три месяца… За это время комната обрела новую жизнь и теперь хранит следы его пребывания: подушки сложены с одной стороны кровати и примяты — там он обычно читает… читал, оперевшись о них. У кровати на краю — бело-голубой плед, на нём — полупустая коробка шоколадных конфет… Рядом на полу со стороны окна — книги… с другой стороны на табурете, заменяющей прикроватный столик — упаковка маггловских шприцев и распечатанная картонка новокаина, флакон со спиртом, стопка салфеток да стакан с водой…
Сириус осторожно укладывает тело Ойгена на кровать, складывает на груди руки, очень долго и тщательно расправляет серебристые складки мантии… Снимает шарф — тот выглядит сейчас почему-то совсем неуместно — и просто кладёт его рядом. Взгляд его падает на тонкий серебристый шнурок, висящий у Ойгена на шее — Сириус дёргается как от укола, снимает цепочку непослушными, трясущимися руками и в бессмысленной, неуместной и ненужной уже никому ярости швыряет её в холодный сейчас камин. В комнату всё время кто-нибудь входит и выходит, но Блэк не смотрит и почти что не слышит — ему всё равно… Наконец, он заканчивает, садится рядом на край кровати, берёт одну из уложенных на груди рук в свои — та ледяная и почему-то очень тяжёлая…
— Тебе опять холодно, — говорит он хрипло: слёзы жгут горло, но никак не могут пролиться. — Тебе всегда было холодно в моём доме… а я всё время забывал про камин… а теперь это уже не важно…
Он сжимает его руку в ладонях, словно пытаясь согреть — но лишь сам замерзает, но всё сидит и сидит…
— Вот и ты тоже умер, — говорит он после долгой-долгой паузы всё так же хрипло и тихо. Наклоняется к его лицу, гладит ледяной лоб, медленно проводит пальцами по виску и щеке и прижимает к ней свою ладонь — замёрзшую, но всё равно ощущающую неестественный, неживой холод пока ещё мягкой кожи. — Как все они… Как Сохатый и рыжая умница Эванс, как Реджи… упрямый глупец… вы умерли все — а я снова выжил… хотя заслуживаю этого меньше всех вас… Это неправильно… так не должно быть, — шепчет он, глядя на бесстрастное лицо Ойгена с мольбой и отчаянием. — Потому что все вы любили жизнь — а я… я совсем не так сильно… Я же знаю, что ты не хотел умирать… а я… я… был бы даже не против… Но вас больше нет — никого… и все, кто рядом со мной, умирают… а я всё время остаюсь… почему… зачем…
— Сириус…
Это… кто-то из них — Гарри и Ремус стоят рядом с ним, Ремус подходит ближе, и Блэк, наконец, обессиленно к нему прислоняется.
— Я сейчас, — говорит он. — Я сейчас к вам спущусь.
— Мне очень жаль, — тихо говорит Ремус. — Очень.
— Я верю, — кивает Блэк. — Только это неважно уже. Неважно.
— Кто он? — спрашивает Гарри. Сириус неожиданно улыбается:
— Он… он был… нашим старым школьным врагом. А потом моим пленником. А потом… вот. Мы… не договорили…
Он вновь начинает плакать, стирая слёзы тыльной стороной левой руки.
— Палочка… ты принёс его палочку? — спохватывается он вдруг. — Ты же поднял её, Рем? Она упала, я слышал…
— Конечно, — Люпин стоит рядом и сжимает его плечо в попытке хоть как-то утешить. — Давай вложим её к нему в руки…
— Нет, — быстро говорит Сириус. — В руки — это потом… в гробу. А сейчас просто положим рядом… дай, пожалуйста, мне.
Он забирает её и кладёт осторожно, слово та может сломаться от неловкого прикосновения, вдоль правого плеча Ойгена.
— Пойдём, пожалуйста, — просит его Ремус. — Пойдём вниз. Оставь его.
— Погоди…
Сириус встаёт, берёт с края кровати плед, сдвигая конфеты в сторону — и укрывает им Ойгена, оставляя открытым только лицо.
— Я не хочу, чтобы он мёрз, — говорит Сириус. — Ему всё время было здесь холодно… а я всё время забывал про камины… Я не хочу, чтобы и сейчас…
— Хочешь, растопим камин? — мягко спрашивает Ремус.
— Мы терпеть не могли друг друга! — говорит Сириус, теперь приглаживая его блестящие чёрные волосы. — Он был моим пленником… а я… я ушёл — и не закрыл дверь…
— Дом был закрыт, — говорит Люпин, подходя к ним. — Нам пора уходить, — добавляет он, оглядываясь на Фаджа и стоящих в нерешительности Доулиша и Уильямсона. — Аппарация открыта. Забирай его — и уходим.
— Да, — Сириус очень бережно берёт тело на руки — голова Мальсибера запрокидывается назад, правая рука разжимается, и палочка выскальзывает из безвольных пальцев, с громким стуком ударяясь об пол. Ремус быстро поднимает её, берёт за руку Гарри — и они аппарируют в дом на площади Гриммо. Кричер, про которого все забыли, аппарирует следом…
В доме Сириус, не разговаривая ни с кем, относит свою ношу наверх — в ту же маленькую комнату, в которой Мальсибер жил последние… сколько он тут прожил? Три месяца… За это время комната обрела новую жизнь и теперь хранит следы его пребывания: подушки сложены с одной стороны кровати и примяты — там он обычно читает… читал, оперевшись о них. У кровати на краю — бело-голубой плед, на нём — полупустая коробка шоколадных конфет… Рядом на полу со стороны окна — книги… с другой стороны на табурете, заменяющей прикроватный столик — упаковка маггловских шприцев и распечатанная картонка новокаина, флакон со спиртом, стопка салфеток да стакан с водой…
Сириус осторожно укладывает тело Ойгена на кровать, складывает на груди руки, очень долго и тщательно расправляет серебристые складки мантии… Снимает шарф — тот выглядит сейчас почему-то совсем неуместно — и просто кладёт его рядом. Взгляд его падает на тонкий серебристый шнурок, висящий у Ойгена на шее — Сириус дёргается как от укола, снимает цепочку непослушными, трясущимися руками и в бессмысленной, неуместной и ненужной уже никому ярости швыряет её в холодный сейчас камин. В комнату всё время кто-нибудь входит и выходит, но Блэк не смотрит и почти что не слышит — ему всё равно… Наконец, он заканчивает, садится рядом на край кровати, берёт одну из уложенных на груди рук в свои — та ледяная и почему-то очень тяжёлая…
— Тебе опять холодно, — говорит он хрипло: слёзы жгут горло, но никак не могут пролиться. — Тебе всегда было холодно в моём доме… а я всё время забывал про камин… а теперь это уже не важно…
Он сжимает его руку в ладонях, словно пытаясь согреть — но лишь сам замерзает, но всё сидит и сидит…
— Вот и ты тоже умер, — говорит он после долгой-долгой паузы всё так же хрипло и тихо. Наклоняется к его лицу, гладит ледяной лоб, медленно проводит пальцами по виску и щеке и прижимает к ней свою ладонь — замёрзшую, но всё равно ощущающую неестественный, неживой холод пока ещё мягкой кожи. — Как все они… Как Сохатый и рыжая умница Эванс, как Реджи… упрямый глупец… вы умерли все — а я снова выжил… хотя заслуживаю этого меньше всех вас… Это неправильно… так не должно быть, — шепчет он, глядя на бесстрастное лицо Ойгена с мольбой и отчаянием. — Потому что все вы любили жизнь — а я… я совсем не так сильно… Я же знаю, что ты не хотел умирать… а я… я… был бы даже не против… Но вас больше нет — никого… и все, кто рядом со мной, умирают… а я всё время остаюсь… почему… зачем…
— Сириус…
Это… кто-то из них — Гарри и Ремус стоят рядом с ним, Ремус подходит ближе, и Блэк, наконец, обессиленно к нему прислоняется.
— Я сейчас, — говорит он. — Я сейчас к вам спущусь.
— Мне очень жаль, — тихо говорит Ремус. — Очень.
— Я верю, — кивает Блэк. — Только это неважно уже. Неважно.
— Кто он? — спрашивает Гарри. Сириус неожиданно улыбается:
— Он… он был… нашим старым школьным врагом. А потом моим пленником. А потом… вот. Мы… не договорили…
Он вновь начинает плакать, стирая слёзы тыльной стороной левой руки.
— Палочка… ты принёс его палочку? — спохватывается он вдруг. — Ты же поднял её, Рем? Она упала, я слышал…
— Конечно, — Люпин стоит рядом и сжимает его плечо в попытке хоть как-то утешить. — Давай вложим её к нему в руки…
— Нет, — быстро говорит Сириус. — В руки — это потом… в гробу. А сейчас просто положим рядом… дай, пожалуйста, мне.
Он забирает её и кладёт осторожно, слово та может сломаться от неловкого прикосновения, вдоль правого плеча Ойгена.
— Пойдём, пожалуйста, — просит его Ремус. — Пойдём вниз. Оставь его.
— Погоди…
Сириус встаёт, берёт с края кровати плед, сдвигая конфеты в сторону — и укрывает им Ойгена, оставляя открытым только лицо.
— Я не хочу, чтобы он мёрз, — говорит Сириус. — Ему всё время было здесь холодно… а я всё время забывал про камины… Я не хочу, чтобы и сейчас…
— Хочешь, растопим камин? — мягко спрашивает Ремус.
Страница 62 из 67
