Фандом: Гарри Поттер. Дальше Перси хватило ума оставить свой дом открытым для меня. Он ждал меня ещё раз. Я пришёл, постоял на пороге… И струсил.
Добавить в моё избранное
12 мин, 51 сек 6647
— Я так и думал. Смотри, сам загремишь в тюрьму.
— За такое полагается уже не тюрьма, — серьёзно ответил Грейвз. — Не торопись радоваться, это не ты сделал меня преступником, а я сам.
— Если тебя потащат бросать в ту тошнотворную жижу, можешь на меня рассчитывать, — заверил Гриндевальд.
— С чего это такая доброта? — сощурился Грейвз. Он лежал на постели не двигаясь, только приподнялся на локте, и Гриндевальд рассматривал его не без удовольствия.
— Ты не подумал, кого же мне будет изучать, если тебя не станет?
Грейвз сглотнул — показалось, что в горле встал комок.
— Вот теперь я точно знаю, что ты опасный сумасшедший.
— Как будто раньше не знал. Будь здоров, Перси, уж извини, целовать на прощание не стану, — криво ухмыльнулся Гриндевальд и вышел, толкнув дверь спиной.
Грейвз немного подождал, пока его шаги затихнут внизу, потом лениво натянул на себя край покрывала и закрыл глаза. Он должен был раскаиваться, но ничего не чувствовал.
Месяц после этого он входил в свой дом, втайне ожидая, надеясь и проклиная себя за эту надежду, но чары были нетронуты. Он просматривал утренние отчёты, всматривался в сводки о происшествиях, пытаясь угадать, кто стоит за этими событиями, но ничего не получалось. Европейские газеты молчали, никто больше ничего не взрывал, не разрушал и никого не запугивал, и это было похоже на затишье перед бурей. Грейвз тосковал иррационально, как тоскуют по тому, кого уже привык считать своим. Между ними было два проведённых вместе вечера, да и только, а он уже глупо купился. В свободное время он выстраивал в мыслях цепочки аргументов, спорил, ругался, доказывал — и даже от этого у него под конец опускались руки.
На тридцать четвёртый день чары едва заметно зазвенели, когда он вошёл домой, и Грейвз замер, не зная, как реагировать.
Он медленно повесил пальто на вешалку, приготовил палочку и двинулся вперёд.
Гриндевальд нашёлся в гостиной. Он не спал, сидел на диване, одетый в костюм-тройку, и просматривал вчерашний «Нью-Йоркский призрак», забытый утром Грейвзом на журнальном столике.
Некоторое время они молчали, изучая друг друга, потом Гриндевальд свернул газету и положил её обратно.
— Почему ты считаешь, что Статут должен быть сохранён? — спросил он вместо приветствия. — Убеди меня в своей правоте, но учитывай при этом, что я хочу власти и могущества как ничего другого на свете.
Грейвз вздохнул, собираясь с мыслями, и спрятал палочку обратно в рукав.
— За такое полагается уже не тюрьма, — серьёзно ответил Грейвз. — Не торопись радоваться, это не ты сделал меня преступником, а я сам.
— Если тебя потащат бросать в ту тошнотворную жижу, можешь на меня рассчитывать, — заверил Гриндевальд.
— С чего это такая доброта? — сощурился Грейвз. Он лежал на постели не двигаясь, только приподнялся на локте, и Гриндевальд рассматривал его не без удовольствия.
— Ты не подумал, кого же мне будет изучать, если тебя не станет?
Грейвз сглотнул — показалось, что в горле встал комок.
— Вот теперь я точно знаю, что ты опасный сумасшедший.
— Как будто раньше не знал. Будь здоров, Перси, уж извини, целовать на прощание не стану, — криво ухмыльнулся Гриндевальд и вышел, толкнув дверь спиной.
Грейвз немного подождал, пока его шаги затихнут внизу, потом лениво натянул на себя край покрывала и закрыл глаза. Он должен был раскаиваться, но ничего не чувствовал.
Месяц после этого он входил в свой дом, втайне ожидая, надеясь и проклиная себя за эту надежду, но чары были нетронуты. Он просматривал утренние отчёты, всматривался в сводки о происшествиях, пытаясь угадать, кто стоит за этими событиями, но ничего не получалось. Европейские газеты молчали, никто больше ничего не взрывал, не разрушал и никого не запугивал, и это было похоже на затишье перед бурей. Грейвз тосковал иррационально, как тоскуют по тому, кого уже привык считать своим. Между ними было два проведённых вместе вечера, да и только, а он уже глупо купился. В свободное время он выстраивал в мыслях цепочки аргументов, спорил, ругался, доказывал — и даже от этого у него под конец опускались руки.
На тридцать четвёртый день чары едва заметно зазвенели, когда он вошёл домой, и Грейвз замер, не зная, как реагировать.
Он медленно повесил пальто на вешалку, приготовил палочку и двинулся вперёд.
Гриндевальд нашёлся в гостиной. Он не спал, сидел на диване, одетый в костюм-тройку, и просматривал вчерашний «Нью-Йоркский призрак», забытый утром Грейвзом на журнальном столике.
Некоторое время они молчали, изучая друг друга, потом Гриндевальд свернул газету и положил её обратно.
— Почему ты считаешь, что Статут должен быть сохранён? — спросил он вместо приветствия. — Убеди меня в своей правоте, но учитывай при этом, что я хочу власти и могущества как ничего другого на свете.
Грейвз вздохнул, собираясь с мыслями, и спрятал палочку обратно в рукав.
Страница 4 из 4
