Фандом: Гарри Поттер. Что делать, если ты один на свете, а враг грозит уничтожить самое дорогое, что у тебя есть? Если знаешь, что никто, кроме тебя не в силах ему помешать? И если сама судьба встает против тебя? Можно поспорить с судьбой…
Добавить в моё избранное
20 мин, 18 сек 19342
Этот человек слишком хорошо известен. Половина волшебного мира произносит его имя с ненавистью, другая половина — со страхом. На его совести предательство и смерть лучших друзей и убийство тринадцати человек. Эту вину он пожизненно будет искупать в стенах Азкабана. Его кошмары должны быть самыми жуткими в этой тюрьме.
Почувствовав присутствие стража, он поднимает голову. Бледное изможденное лицо. Заострившиеся черты лица. И твердый взгляд, наполненный страданием и… силой. Той силой, которую дает внутренняя уверенность в себе. Или невиновность.
У Сириуса Блэка поразительно живые глаза.
Уже вечер. Сегодняшний день тянулся, как лекция по истории магии, которую читал Бинс еще в незапамятные школьные времена. Интересно, он все еще преподает в Хогвартсе? С ума сойти, школьный учитель — привидение. Как, интересно, он эссе проверял, если не мог перо удержать? Хотя, ерунда все это. Может, его давным-давно уволили, да и стоит ли о нем думать?
А память упрямо возвращает в те годы, когда четверо беззаботных школьников вовсю безобразничали на лекциях Биннса. Венцом их карьеры была попытка окрасить призрачного профессора в нежно-фиолетовый. Вот только не повезло: в последний момент в класс вошла МакГонагалл, так что весь заряд заклятия достался ей. Как она орала… Ну что же, ее можно понять: декан Гриффиндора с фиолетовой физиономией смотрелась и впрямь странно. Мда…
Тогда они с Джеймсом месяц отрабатывали у Филча. Именно на одной из тех отработок Сохатый признался ему, что неравнодушен к Эванс. Он тогда только усмехнулся: об этом знала вся школа. Начиная с их первого курса. Но доверие друга по-настоящему грело душу. Тогда они поклялись всегда и во всем доверять друг другу и ничего не скрывать друг от друга.
Сохатый… да если бы он знал, чем обернется это доверие для его друга! Если бы только на секунду допустил мысль о том, во что может вылиться его идиотский совет по смене Хранителя! Если бы дал себе хоть минуту подумать о том, какова сущность Питера, выраженная в анимагической форме…
Их всегда было двое. Ремус и Питер присоединились уже потом. И всегда стояли особняком: Ремус, слишком тихий, будто искупающий свою волчью ипостась, и Питер, с его бурными восторгами и преклонением перед каждым шагом талантливых друзей.
И когда стало известно, что предатель — кто-то из их четверки, спаянной совместными школьными приключениями и общей тайной, они ни на секунду усомнились друг в друге. Их было двое и они верили друг другу. И чувствовали — нет, не интуиция, что-то на уровне звериного чутья — предатель кто-то из двоих оставшихся. Питер или Ремус? Питер или Ремус?
Тогда было больно. И решать было тяжело — и ему и Джеймсу. Четверка Мародеров решила вновь собраться вместе, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию… но так и не собралась.
Втроем долго ждали Ремуса. И, наконец — мучительно тяжелый ответ на невысказанный вопрос: патронус-волк: «Прости, не смогу прийти». И невеселая улыбка Джеймса: «Ну что же, Бродяга»…
«Подожди».
Как он потом возненавидит себя за это! Каждое слово, сказанное тогда, врезалось в память, будто выжженное каленым железом. Они и доныне звучат в нем далеким эхом страшной ошибки…
«Подожди, Сохатый. Я — слишком просто. Он же знает о нас все. И если вдруг… Короче, скажем всем, что Хранитель — я».
«А кто же?» — Джеймс понимает его с полуслова.
«Питер».
Задуматься бы тогда, что значит радость, мелькнувшая на крысиной мордочке вместо ожидаемого страха. И поразительно легко данное согласие не говорить никому, особенно Ремусу.
И Джеймс не усомнился. Питер — он же друг, он не предаст. Только искренне переживал: «Хвост, тебя бы спрятать, ты же в опасности из-за меня»…
Слишком тяжело вспоминать. Почти двенадцать лет прошло, а друг, как живой стоит перед глазами: вечно взлохмаченные волосы, честный и открытый взгляд карих глаз. И тихое: «Спасибо вам за нас с Лили. И за Гарри».
Хочется кататься по каменному полу, завывая от тоски и безнадежности. Хочется забиться в дальний угол камеры и не шевелиться. Хочется просто умереть, чтобы больше никогда не видеть в кошмарных снах маленький разрушенный коттедж на окраине Годриковой впадины и мертвые лица друзей.
И все же он встает и начинает шагать. Так легче, чем лежа или сидя. Собственные шаги создают иллюзию деятельности, это помогает успокоиться. Мысли перестают нестись вскачь, как стадо кентавров, они шествуют неторопливо, соединяясь в цепочки, выстраивая стену вокруг самых болезненных воспоминаний. Он неосмотрительно позволил этой стене рухнуть при приближении дементора. Больше он такой глупости не совершит. Не хватало еще снова скатиться в безумие, владевшее им каких-то две недели назад. Жутко вспомнить, каково было тогда выбираться.
Восстановив мысленный блок, он позволил себе расслабиться.
Почувствовав присутствие стража, он поднимает голову. Бледное изможденное лицо. Заострившиеся черты лица. И твердый взгляд, наполненный страданием и… силой. Той силой, которую дает внутренняя уверенность в себе. Или невиновность.
У Сириуса Блэка поразительно живые глаза.
Уже вечер. Сегодняшний день тянулся, как лекция по истории магии, которую читал Бинс еще в незапамятные школьные времена. Интересно, он все еще преподает в Хогвартсе? С ума сойти, школьный учитель — привидение. Как, интересно, он эссе проверял, если не мог перо удержать? Хотя, ерунда все это. Может, его давным-давно уволили, да и стоит ли о нем думать?
А память упрямо возвращает в те годы, когда четверо беззаботных школьников вовсю безобразничали на лекциях Биннса. Венцом их карьеры была попытка окрасить призрачного профессора в нежно-фиолетовый. Вот только не повезло: в последний момент в класс вошла МакГонагалл, так что весь заряд заклятия достался ей. Как она орала… Ну что же, ее можно понять: декан Гриффиндора с фиолетовой физиономией смотрелась и впрямь странно. Мда…
Тогда они с Джеймсом месяц отрабатывали у Филча. Именно на одной из тех отработок Сохатый признался ему, что неравнодушен к Эванс. Он тогда только усмехнулся: об этом знала вся школа. Начиная с их первого курса. Но доверие друга по-настоящему грело душу. Тогда они поклялись всегда и во всем доверять друг другу и ничего не скрывать друг от друга.
Сохатый… да если бы он знал, чем обернется это доверие для его друга! Если бы только на секунду допустил мысль о том, во что может вылиться его идиотский совет по смене Хранителя! Если бы дал себе хоть минуту подумать о том, какова сущность Питера, выраженная в анимагической форме…
Их всегда было двое. Ремус и Питер присоединились уже потом. И всегда стояли особняком: Ремус, слишком тихий, будто искупающий свою волчью ипостась, и Питер, с его бурными восторгами и преклонением перед каждым шагом талантливых друзей.
И когда стало известно, что предатель — кто-то из их четверки, спаянной совместными школьными приключениями и общей тайной, они ни на секунду усомнились друг в друге. Их было двое и они верили друг другу. И чувствовали — нет, не интуиция, что-то на уровне звериного чутья — предатель кто-то из двоих оставшихся. Питер или Ремус? Питер или Ремус?
Тогда было больно. И решать было тяжело — и ему и Джеймсу. Четверка Мародеров решила вновь собраться вместе, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию… но так и не собралась.
Втроем долго ждали Ремуса. И, наконец — мучительно тяжелый ответ на невысказанный вопрос: патронус-волк: «Прости, не смогу прийти». И невеселая улыбка Джеймса: «Ну что же, Бродяга»…
«Подожди».
Как он потом возненавидит себя за это! Каждое слово, сказанное тогда, врезалось в память, будто выжженное каленым железом. Они и доныне звучат в нем далеким эхом страшной ошибки…
«Подожди, Сохатый. Я — слишком просто. Он же знает о нас все. И если вдруг… Короче, скажем всем, что Хранитель — я».
«А кто же?» — Джеймс понимает его с полуслова.
«Питер».
Задуматься бы тогда, что значит радость, мелькнувшая на крысиной мордочке вместо ожидаемого страха. И поразительно легко данное согласие не говорить никому, особенно Ремусу.
И Джеймс не усомнился. Питер — он же друг, он не предаст. Только искренне переживал: «Хвост, тебя бы спрятать, ты же в опасности из-за меня»…
Слишком тяжело вспоминать. Почти двенадцать лет прошло, а друг, как живой стоит перед глазами: вечно взлохмаченные волосы, честный и открытый взгляд карих глаз. И тихое: «Спасибо вам за нас с Лили. И за Гарри».
Хочется кататься по каменному полу, завывая от тоски и безнадежности. Хочется забиться в дальний угол камеры и не шевелиться. Хочется просто умереть, чтобы больше никогда не видеть в кошмарных снах маленький разрушенный коттедж на окраине Годриковой впадины и мертвые лица друзей.
И все же он встает и начинает шагать. Так легче, чем лежа или сидя. Собственные шаги создают иллюзию деятельности, это помогает успокоиться. Мысли перестают нестись вскачь, как стадо кентавров, они шествуют неторопливо, соединяясь в цепочки, выстраивая стену вокруг самых болезненных воспоминаний. Он неосмотрительно позволил этой стене рухнуть при приближении дементора. Больше он такой глупости не совершит. Не хватало еще снова скатиться в безумие, владевшее им каких-то две недели назад. Жутко вспомнить, каково было тогда выбираться.
Восстановив мысленный блок, он позволил себе расслабиться.
Страница 2 из 6
