Фандом: Ориджиналы. Иногда скелетам лучше оставаться в шкафу, ибо, когда призраки прошлого оживают, ты рискуешь потерять настоящее и самое дорогое, что у тебя есть.
Добавить в моё избранное
17 мин, 5 сек 342
Я выхожу на веранду полюбоваться закатом, невероятно красивым в здешних местах, и привычно тянусь к пачке сигарет, когда взгляд выхватывает в лучах умирающего солнца твой силуэт, медленно бредущий в сторону берега. Там, среди серых утесов, врезающихся в море, есть один особый — «наш». Некогда любимое место, где нам так нравилось проводить вечера… Но сейчас у меня болезненно сжимается сердце: я слишком далеко, чтобы даже крикнуть «Прощай!». Ветер раздувает полы твоего длинного черного кардигана (в какой-то момент они даже приобретают в моем воображении форму крыльев, и я невольно спрашиваю себя — а не собираешься ли ты взлететь, подобно Икару… Ты всегда любила символичность, так что я даже не удивлюсь, если выяснится, что на тебе сейчас белая блузка с простым воротом, только тронутым вышивкой — моя любимая, и черные джинсы классического покроя. Невольно усмехаюсь. Даже сейчас я не в состоянии оторвать от тебя взгляд, хоть и знаю, что буду потом курить всю ночь и задавать себе бессмысленные вопросы. Да я и так бы курила всю ночь, не в состоянии принять твой поступок.
Я наблюдаю, как ты медленно подходишь к самому краю скалы, острым выступом пронзающую оранжево-алое небо, садишься, опустив вниз ноги, так что я теперь могу отчетливо видеть каждое движение головы и рук — видеть удивительно четко, без накрывающих все вокруг теней. И я смотрю. Смотрю, как ты медленно снимаешь с шеи цепочку с кулоном и мысленно молю: «Только не в море! Пожалуйста!» И ты, словно услышав меня, вдруг поворачиваешь голову в сторону дома — в мою сторону, осторожно прячешь украшение под небольшой плоский камень — под ним как раз есть углубление, которое мы случайно обнаружили в один из вечеров, когда сидели там, пили вино и кидали мелкие камешки в воду.
Проходит, наверное, не больше нескольких минут, прежде чем солнце окончательно прячется за скалы, а горы накрывают сумерки, словно замораживая, превращая их в безмолвных соглядатаев Жизни и Смерти. Лишь море пока еще хранит последние отблески света, отражая красноватую кромку облаков над горизонтом. На мгновение отведя глаза, в сгущающейся темноте я вдруг понимаю, что больше не могу найти тебя, а потом словно в замедленной съемке вижу как ты, раскинув руки, падаешь вниз, легко соскользнув с края.
Слабая надежда еще бьется в моем измученном последними днями сознании: быть может, ты зацепилась за острый выступ или упала на песчаную площадку под утесом, видимую во время отлива? Но сколько я ни всматриваюсь, острые края скал пусты — и ни крика, ни стона. Только море шумит, сильнее обычного бросаясь пенной грудью на скалы. Сегодня обещали шторм — значит, утром на камнях не останется и следа, а тело унесет далеко в море, чтобы потом выбросить где-нибудь на пустынном побережье. Внутри поднимается волна горечи: почему именно ты? Полжизни скрываться под чужим именем и все же быть настигнутой неумолимым прошлым. Мне до сих пор не верится, что так бывает. Что отец может поднять руку на дочь, брат — на сестру. Не понимаю, как ты могла относиться к происходившему с пониманием, принимать как должное, отмахиваясь от моих увещеваний. «Это закон» — вот и весь разговор.
Отворачиваюсь. Закрываю лицо руками, отчаянно пытаясь прогнать картинку, стоящую у меня перед глазами. Пусть я знала, что так все и будет, но все же стояла и смотрела до последнего, не в силах уйти или отвернуться. Я выхожу в ночь, не обращая внимания на ветер, острыми иглами впивающийся в мокрое от слез лицо. Сажусь на крыльцо, затягиваюсь первой за эту ночь сигаретой и погружаюсь в воспоминания.
— Энди! Энди, где ты? — ты влетаешь в дом, захлопывая за собой тяжелую дверь, быстро скидываешь обувь и осторожно заглядываешь на кухню.
— Salut, — откликаюсь я, продолжая нарезать томаты тонким, чуть изогнутым ножом. — Как твой день?
Ты тщательно моешь руки и тяжело опускаешься на высокий табурет около окна.
— Ничего особенного, не обращай внимания, — легкомысленно отмахиваешься ты.
Но в голосе сквозит фальшь. За двадцать лет совместной жизни я хорошо научилась различать малейшие оттенки твоего настроения. Вот и сейчас я чувствую: что-то случилось, но благоразумно решаю дать тебе время успокоиться и собраться с мыслями. И все же… Паранойя острым коготком царапается где-то под сердцем: твое молчание еще никогда не приводило ни к чему хорошему. Но сейчас я знаю, что мне лучше промолчать — когда придет время, ты сама расскажешь. Я надеюсь на это.
Вечером, когда мы уже лежим в постели, ты вдруг поворачиваешься ко мне лицом.
— Энди… — в тусклом свете торшера я замечаю мокрые дорожки на твоих щеках. — Сегодня умер отец. Брат сообщил. Молчи, не говори ничего, — ты останавливаешь меня, прижимая палец к губам, но все же даешь себя обнять и прижать к груди. — Леон настаивает, чтобы я немедленно вернулась в семью.
Леон Алонзо — так, кажется, зовут твоего брата. Странно. В то же время… есть в именах твоей семьи что-то величественное, резкое.
Я наблюдаю, как ты медленно подходишь к самому краю скалы, острым выступом пронзающую оранжево-алое небо, садишься, опустив вниз ноги, так что я теперь могу отчетливо видеть каждое движение головы и рук — видеть удивительно четко, без накрывающих все вокруг теней. И я смотрю. Смотрю, как ты медленно снимаешь с шеи цепочку с кулоном и мысленно молю: «Только не в море! Пожалуйста!» И ты, словно услышав меня, вдруг поворачиваешь голову в сторону дома — в мою сторону, осторожно прячешь украшение под небольшой плоский камень — под ним как раз есть углубление, которое мы случайно обнаружили в один из вечеров, когда сидели там, пили вино и кидали мелкие камешки в воду.
Проходит, наверное, не больше нескольких минут, прежде чем солнце окончательно прячется за скалы, а горы накрывают сумерки, словно замораживая, превращая их в безмолвных соглядатаев Жизни и Смерти. Лишь море пока еще хранит последние отблески света, отражая красноватую кромку облаков над горизонтом. На мгновение отведя глаза, в сгущающейся темноте я вдруг понимаю, что больше не могу найти тебя, а потом словно в замедленной съемке вижу как ты, раскинув руки, падаешь вниз, легко соскользнув с края.
Слабая надежда еще бьется в моем измученном последними днями сознании: быть может, ты зацепилась за острый выступ или упала на песчаную площадку под утесом, видимую во время отлива? Но сколько я ни всматриваюсь, острые края скал пусты — и ни крика, ни стона. Только море шумит, сильнее обычного бросаясь пенной грудью на скалы. Сегодня обещали шторм — значит, утром на камнях не останется и следа, а тело унесет далеко в море, чтобы потом выбросить где-нибудь на пустынном побережье. Внутри поднимается волна горечи: почему именно ты? Полжизни скрываться под чужим именем и все же быть настигнутой неумолимым прошлым. Мне до сих пор не верится, что так бывает. Что отец может поднять руку на дочь, брат — на сестру. Не понимаю, как ты могла относиться к происходившему с пониманием, принимать как должное, отмахиваясь от моих увещеваний. «Это закон» — вот и весь разговор.
Отворачиваюсь. Закрываю лицо руками, отчаянно пытаясь прогнать картинку, стоящую у меня перед глазами. Пусть я знала, что так все и будет, но все же стояла и смотрела до последнего, не в силах уйти или отвернуться. Я выхожу в ночь, не обращая внимания на ветер, острыми иглами впивающийся в мокрое от слез лицо. Сажусь на крыльцо, затягиваюсь первой за эту ночь сигаретой и погружаюсь в воспоминания.
— Энди! Энди, где ты? — ты влетаешь в дом, захлопывая за собой тяжелую дверь, быстро скидываешь обувь и осторожно заглядываешь на кухню.
— Salut, — откликаюсь я, продолжая нарезать томаты тонким, чуть изогнутым ножом. — Как твой день?
Ты тщательно моешь руки и тяжело опускаешься на высокий табурет около окна.
— Ничего особенного, не обращай внимания, — легкомысленно отмахиваешься ты.
Но в голосе сквозит фальшь. За двадцать лет совместной жизни я хорошо научилась различать малейшие оттенки твоего настроения. Вот и сейчас я чувствую: что-то случилось, но благоразумно решаю дать тебе время успокоиться и собраться с мыслями. И все же… Паранойя острым коготком царапается где-то под сердцем: твое молчание еще никогда не приводило ни к чему хорошему. Но сейчас я знаю, что мне лучше промолчать — когда придет время, ты сама расскажешь. Я надеюсь на это.
Вечером, когда мы уже лежим в постели, ты вдруг поворачиваешься ко мне лицом.
— Энди… — в тусклом свете торшера я замечаю мокрые дорожки на твоих щеках. — Сегодня умер отец. Брат сообщил. Молчи, не говори ничего, — ты останавливаешь меня, прижимая палец к губам, но все же даешь себя обнять и прижать к груди. — Леон настаивает, чтобы я немедленно вернулась в семью.
Леон Алонзо — так, кажется, зовут твоего брата. Странно. В то же время… есть в именах твоей семьи что-то величественное, резкое.
Страница 1 из 5
