Фандом: Ориджиналы. Иногда скелетам лучше оставаться в шкафу, ибо, когда призраки прошлого оживают, ты рискуешь потерять настоящее и самое дорогое, что у тебя есть.
Добавить в моё избранное
17 мин, 5 сек 346
— Для меня тоже, — признаюсь я, пряча лицо у тебя в волосах.
— Энди, ну что ты? — шепчешь, целуя меня куда-то в макушку. — Посмотри на меня, — добавляешь еще тише и мягко отстраняешься.
Ты внимательно смотришь мне в глаза, пытаясь прочесть в них то, что я не решусь сказать словами, и, со всей силы сжав мои плечи (наверное, останутся синяки) шипишь:
— Не смей! Слышишь, не смей! Ты должна жить!
— Зачем? Без тебя это не имеет смысла, — грустно усмехаюсь.
— У тебя есть родители, сестра, племянник… Ну же! Не будь бессердечной сволочью, подумай хотя бы о них!
Да… Ты всегда знаешь, как побольнее ударить. Пусть я видела своего племянника всего пару раз, мне ясно, что без моей поддержки ему не выжить — слишком мало ему может дать моя распутная сестрица, регулярно меняющая сожителей.
А ты, уловив перемену настроения, осторожно накрываешь мои губы своими, еще хранящими привкус вина, которое мы прихватили с собой, отправляясь сюда. Ты целуешь меня так, словно это наш последний раз: невероятно нежно, сейчас отдавая мне всю себя без остатка…
Ты еще жива… Значит, у нас еще есть немного времени?
Очередная сигарета летит в пепельницу (я даже не помню, когда успела вытряхнуть в ведро предыдущую кучу окурков). Оглядываюсь по сторонам, разминая затекшую шею. Хотя еще темно, облака на востоке уже окрасились в грязно-алый цвет, предвещая скорый рассвет. Значит, сейчас около пяти утра…
Наш последний разговор состоялся всего три дня назад — именно тогда ты позволила прикоснуться к себе в последний раз. Быть так близко, что я могла вдыхать твой запах. Смотреть в глаза — огромные, обнажающие кровоточащую душу. Дышать… но так и не надышаться.
Ты всегда легко читала меня — как раскрытую книгу. Иначе я ничем не могу объяснить той легкости, с которой ты распознала мои намерения, уловила только-только оформившуюся мысль — последовать за тобой. Я поднимаю глаза к небу: что ж. Если ты так хочешь, я могу попробовать жить дальше. Просто постепенно утрачивая способность чувствовать вкус, запах, прикосновения. Возможно, я даже вернусь обратно во Францию — к родителям, потому что здесь мне слишком многое напоминает о тебе… Каждый взгляд в сторону скал словно присыпает свежую рану порцией соли, заставляя ее кровоточить, а меня — испытывать страдания.
Едва начинает светать, я поднимаюсь наверх, чтобы забрать кулон, который ты постоянно носила на тонкой длинной цепочке. Ничего особенного: цельная золотая пластинка, вырезанная в форме бабочки. Я часто спрашивала, почему он так тебе дорог, а ты в ответ только загадочно улыбалась и говорила, что когда-нибудь, если придет время, обязательно расскажешь. Я судорожно вздыхаю: Фарфалла. Бабочка. Ты упорхнула легко, как бабочка… Поднимаю глаза к розовеющему надо мной огромному небу, заталкивая глубже готовые вырваться рыдания, или, скорее, вой, каким волки выражают свое одиночество.
Едва отодвинув камень, натыкаюсь на записку. Бережно разворачиваю, словно это великая ценность мира. «P.S.: I love you», говорят мне слова записки. Сентиментальность. Раньше я никогда не понимала, что ты нашла в этом фильме. Но теперь… мне приятно, хоть и невыносимо видеть это признание — ты редко выражала чувства словами, уверяя, что просто не знаешь таких слов, которые могли бы выразить все, что ты хочешь.
Мне всегда будет больно — невозможно стереть из памяти столько лет, прожитых вместе. Пусть. Только каждый вечер я буду приходить сюда и безмолвно говорить о любви звездам, загорающимся над обманчиво-спокойным морем.
— Энди, ну что ты? — шепчешь, целуя меня куда-то в макушку. — Посмотри на меня, — добавляешь еще тише и мягко отстраняешься.
Ты внимательно смотришь мне в глаза, пытаясь прочесть в них то, что я не решусь сказать словами, и, со всей силы сжав мои плечи (наверное, останутся синяки) шипишь:
— Не смей! Слышишь, не смей! Ты должна жить!
— Зачем? Без тебя это не имеет смысла, — грустно усмехаюсь.
— У тебя есть родители, сестра, племянник… Ну же! Не будь бессердечной сволочью, подумай хотя бы о них!
Да… Ты всегда знаешь, как побольнее ударить. Пусть я видела своего племянника всего пару раз, мне ясно, что без моей поддержки ему не выжить — слишком мало ему может дать моя распутная сестрица, регулярно меняющая сожителей.
А ты, уловив перемену настроения, осторожно накрываешь мои губы своими, еще хранящими привкус вина, которое мы прихватили с собой, отправляясь сюда. Ты целуешь меня так, словно это наш последний раз: невероятно нежно, сейчас отдавая мне всю себя без остатка…
Ты еще жива… Значит, у нас еще есть немного времени?
Очередная сигарета летит в пепельницу (я даже не помню, когда успела вытряхнуть в ведро предыдущую кучу окурков). Оглядываюсь по сторонам, разминая затекшую шею. Хотя еще темно, облака на востоке уже окрасились в грязно-алый цвет, предвещая скорый рассвет. Значит, сейчас около пяти утра…
Наш последний разговор состоялся всего три дня назад — именно тогда ты позволила прикоснуться к себе в последний раз. Быть так близко, что я могла вдыхать твой запах. Смотреть в глаза — огромные, обнажающие кровоточащую душу. Дышать… но так и не надышаться.
Ты всегда легко читала меня — как раскрытую книгу. Иначе я ничем не могу объяснить той легкости, с которой ты распознала мои намерения, уловила только-только оформившуюся мысль — последовать за тобой. Я поднимаю глаза к небу: что ж. Если ты так хочешь, я могу попробовать жить дальше. Просто постепенно утрачивая способность чувствовать вкус, запах, прикосновения. Возможно, я даже вернусь обратно во Францию — к родителям, потому что здесь мне слишком многое напоминает о тебе… Каждый взгляд в сторону скал словно присыпает свежую рану порцией соли, заставляя ее кровоточить, а меня — испытывать страдания.
Едва начинает светать, я поднимаюсь наверх, чтобы забрать кулон, который ты постоянно носила на тонкой длинной цепочке. Ничего особенного: цельная золотая пластинка, вырезанная в форме бабочки. Я часто спрашивала, почему он так тебе дорог, а ты в ответ только загадочно улыбалась и говорила, что когда-нибудь, если придет время, обязательно расскажешь. Я судорожно вздыхаю: Фарфалла. Бабочка. Ты упорхнула легко, как бабочка… Поднимаю глаза к розовеющему надо мной огромному небу, заталкивая глубже готовые вырваться рыдания, или, скорее, вой, каким волки выражают свое одиночество.
Едва отодвинув камень, натыкаюсь на записку. Бережно разворачиваю, словно это великая ценность мира. «P.S.: I love you», говорят мне слова записки. Сентиментальность. Раньше я никогда не понимала, что ты нашла в этом фильме. Но теперь… мне приятно, хоть и невыносимо видеть это признание — ты редко выражала чувства словами, уверяя, что просто не знаешь таких слов, которые могли бы выразить все, что ты хочешь.
Мне всегда будет больно — невозможно стереть из памяти столько лет, прожитых вместе. Пусть. Только каждый вечер я буду приходить сюда и безмолвно говорить о любви звездам, загорающимся над обманчиво-спокойным морем.
Страница 5 из 5
