Я теряю тебя

И мы бежим. Хотя ты не устаешь повторять, что побег бесполезен, тем не менее мы уезжаем из этого города, как только представляется такая возможность. Оставляем далеко позади городской смог, успевший въесться в кожу, безжизненные в течение дня спальные кварталы и многие километры пути, когда мы по очереди ведем машину. Удивительно, но каждая ночь, проведенная в придорожной гостинице, дарит освобождение, облегчение, как будто часы, пронесшиеся в дороге, понемногу забирают груз прошлого — обиды, уколы совести. Как будто кто-то сматывает паутину, из которой сотканы ограничивающие нас рамки.

Мы долго ищем подходящее жилье, пока наконец не останавливаемся на небольшом коттедже на окраине деревни. Отгороженный от остальных домов стеной деревьев, он напоминает обитель отшельника, или, вернее, изгоя — я не вижу сейчас смысла убеждать себя в обратном. Мы именно изгои, пусть добровольные, но от этого не менее нежелательные гости в насквозь прогнившем консервативном обществе.

И я покупаю этот дом на побережье (совсем рядом — отвесный обрыв, а из окна спальни и с террасы открывается потрясающий вид на утес, чуть выдающийся над морем) — ты настаиваешь, чтобы документы были оформлены на меня. Я пытаюсь противиться, но ты, легко улыбаясь, говоришь мне, что так будет проще. А мне хочется заорать, но я лишь бессильно опускаю сжатый кулак на стол.

— Не злись, пожалуйста, — просишь ты, отвлекаясь от очередного перевода, и я уже готова проклинать себя за эту вспышку. — Так и правда будет проще.

Резко выныриваю из воспоминаний. Давлю окурок в переполненной пепельнице, стараясь, чтобы ни одна частица пепла не попала на влажную от ночного тумана скамейку. Смотрю на телефон — полчетвертого утра… через пару часов рассвет. В горле невыносимо першит — за неполные семь часов я выкурила почти целую пачку. Ночная прохлада заставляет меня съежиться, плотнее завернуться в твой шерстяной кардиган, который я невольно прихватила из дома, и который все еще хранит тонкий аромат вербены — твой запах. Задумываюсь, машинально растирая пальцами виски, очень болит голова.

Могла ли ты уже тогда, девятнадцать месяцев назад, знать, что эти скалы — твоя последняя остановка?

Тебе нравятся закаты. Здесь они и правда очень красивые, расцвеченные десятками оттенков оранжевого, красного и лилового, медленно сменяющими друг друга. А еще ты видишь что-то притягательное в скалах, в россыпи острых камней, кучей нагроможденных под утесом, который быстро становится «нашим».

Чуть заметная в траве тропинка начинается почти от дома и вьется к самым скалам, покрытым темным мхом, и оттого кажущимися бархатными. Но под этим бархатом скрываются мелкие острые осколки, больно впивающиеся в кожу, если на них наступить. Внизу плещется темное неласковое море: волны, разбрызгивая белую пену, вновь и вновь разбиваются о камни. Здесь почти всегда пахнет водорослями, но тебе нравится: этот запах хорошо гармонирует с твоими любимыми духами, отдающими мятой и зеленым чаем. Я же довольно быстро теряюсь в этой совершенно дикой смеси, переставая различать оттенки.

Однажды я замечаю тебя на самой кромке скал: ты сидишь в позе лотоса и смотришь куда-то вдаль, а когда возвращаешься — я ощущаю в тебе какую-то пустоту, словно ты лишилась чего-то важного. И меня внезапно озаряет: ты не собираешься дальше жить, приняв цену, выставленную твоим братом.

… Мы расслабленно лежим рядом на огромном пушистом пляжном полотенце, которое, впрочем, не избавляет нас ни от жара нагретых за день камней, ни от ощущения всех неровностей, которыми испещрена гладкая с виду поверхность. Ты — на спине, чтобы видеть небо, а я — на боку, подперев голову согнутой в локте рукой. Другой — я глажу тебя, не в силах сдержаться, чтобы не касаться твоей матовой, сейчас чуть влажной от пота кожи. Знала ли я, какими будут твои следующие слова?

— Я скоро уйду, — говоришь ты спокойно.

Как будто все продумала заранее. Даже момент выбрала, когда я не в состоянии ничего предпринять, а лишь слабо трепыхаюсь, как рыба, пойманная в сети.

— Леон?

— Да. Преследует. Я больше не могу рисковать тобой, — ты твердо встречаешь мой взгляд. — Я так хочу, чтобы ты жила, а он… Он сказал, что убьет нас обеих. Я… Я не хочу так, — ты едва сдерживаешься, чтобы не заплакать, но капли все же стекают из уголков глаз, запутываясь в черных с проседью волосах. Да, в последнее время у тебя прибавилось седины — тонких серебристых ниточек в темной, почти черной волне волос.

— Елена… — я задыхаюсь от эмоций, накрывающих меня с головой подобно цунами. — Какая мне разница? Пусть убивает! Я все равно не смогу без тебя.

— Нет! — вот теперь ты кричишь. А секундой позже, словно извиняясь, обхватываешь ладонями мое лицо и продолжаешь. — Ну пойми ты, я не смогу жить, зная, что если тебя убьют, в этом буду виновата только я. И уйти не могу — для меня мучительна даже мысль о расставании.