Я теряю тебя

А мне становится жаль вас — тебя и Леона, оставшихся без матери и, выходит, никогда не знавших настоящей любви. А ты неумолимо продолжаешь:

— Когда мы подросли, за наше обучение взялся отец, в свое время окончивший университет. Вообще, я тебе никогда этого не говорила, но я не посещала школу, и, будучи лишена общества сверстников, выросла совершенно дикой, эгоистичной и даже жестокой. Я практически не выходила за пределы сада, разбитого вокруг старинного особняка, купленного отцом после женитьбы, и не помышляла о побеге из дома ровно до тех пор, пока однажды отец не сообщил мне, что желает выдать меня замуж…

— Отец? Вы звали? — восемнадцатилетняя Елена робко стучит в дверь большой столовой, где обыкновенно завтракает Теодоро Фарфалле.

— Да, присаживайся, — мужчина лет пятидесяти приглашающе указывает на соседний стул и, в свойственной ему манере избегая прелюдий, сразу переходит к делу. — Я хочу, чтобы ты дала согласие на брак с Антонио, сыном наших соседей.

— Вам так необходимо мое согласие?

— Просто дань вежливости. Пойми, — ты чувствуешь мое возмущение, — в той среде, в которой вырос мой отец, женщины, по сути, были бесправны. Неудивительно, что он перенес эти законы на нас с братом и приучил строго им следовать. Моему отцу был выгоден этот брак, чтобы расширить сферу влияния.

— И… ты вышла замуж? — спрашиваю я, впрочем, уже зная ответ.

— Разумеется. Свадьба состоялась через три месяца после того завтрака, то есть шестнадцатого марта.

— А через полгода ты познакомишься со мной в университете, — бурчу я себе под нос, но ты все равно слышишь.

— Да. Брак продлился до двадцать первого мая — того дня, когда я застала Антонио, целующимся со служанкой. А так как по нашим законам измена жене считается суровым преступлением, то я увидела в этом шанс избавиться от навязанного супружества и, призвав пару свидетелей, отправилась к отцу. Той же ночью Антонио отравили.

Я судорожно дергаюсь, словно от пощечины. Моя любимая Елена еще и вдова.

— Единственным, кто не поверил в правдивость измены, был Леон. Он до сих пор думает, что я подкупила свидетелей, чтобы обмануть отца, — безжалостно продолжаешь ты. — Антонио был его лучшим другом, и, помимо всего прочего, старшим партнером по фехтованию, на занятиях которым настояла тетка. Мне кажется, он и сейчас мне не простил той смерти. Я сама себе ее не простила. Нет, первые несколько дней я была безумно счастлива — даже необходимость носить траур казалась мне сущей мелочью.

Следует мучительная пауза. Ты собираешься с мыслями или просто плачешь? Мне не видно.

— А потом ты уехала? — только бы разорвать звенящую тишину.

— Не сразу. Мне пришлось просить разрешения у отца…

— Отец?

— Ты что-то хотела?

— Отец, позвольте мне поступить в университет, — Елена видит, что отец выглядит бледнее обычного, а под глазами залегли темные тени. Но ее дело не терпит отлагательств, иначе она просто свихнется в этом мрачном доме, теперь кажущимся скорее склепом, чем уютным семейным гнездышком.

— Что? Зачем? Ты хочешь уехать?

— Да.

— А ты понимаешь, что назад дороги не будет? — он внимательно смотрит на Елену, выискавая признаки лжи. Но нет. Только ледяное спокойствие. — Как Аннета… — шепчет он сам себе.

— Да. Я готова.

— Ты представляешь, каково это? — в голосе этого жесткого, волевого человека закрадывается грусть. — Всю жизнь жить под чужим именем, без малейшего шанса вернуться?

— Отец… — Елене хочется обнять его, но она не позволяет себе даже этой минутной слабости. — Я справлюсь. Не стоит меня уговаривать, это мое окончательное решение.

И Теодоро смиряется. Только отчего-то ей кажется, что он вмиг постарел, превратился в семидесятилетнего старика, сгорбленного под тяжестью собственной ноши. И, уже закрывая за собой дверь кабинета, слышит:

— Леон тебя не простит, помяни мое слово.

— Тогда я не придала значения тем словам — последним, что я от него слышала. Через две недели я навсегда покинула родной дом, и больше мы ни разу не виделись, — и, после короткой паузы ты добавляешь, обращаясь неизвестно к кому, — отец, ты был прав. Леон меня не простил.

Я не знаю, что мне сейчас сказать, да и не нужны здесь слова — они ничего не изменят. Так что я просто подхожу и обнимаю тебя за плечи, молчаливо выражая свою поддержку. И, мне кажется, ты принимаешь ее, потому что в какой-то момент твои плечи расслабляются, и ты осторожно разворачиваешься ко мне, обнимая в ответ.

— Давай уедем? — тихо спрашиваю, желая отвлечь, утихомирить ураган боли, бушующий у тебя внутри.

— Это не поможет. Мне ничто не поможет.

— Не говори так.

— Это правда.

— Давай хотя бы попробуем?

— А ты хочешь? — и, уловив в моих глазах надежду, сдаешься. — Давай попробуем.