Эрих

День был самым обычным, одним из неисчислимой череды дней, когда красный и белый диски играют в салки друг с другом, прячась за раздутыми хмурыми облаками, а единственное, что отмеряет прожитое время — короткая пелена сна, неровная и дырявая, в чьи прорехи вываливаются в мир размытые образы.

Я уже не спал. Лежал, прикрыв ладонью глаза и пытался вытянуть обратно за тонкую рвущуюся нить те неясные обрывки, которые уже растворялись, становились воздухом и улетали в приоткрытое окно.

От звука легких шагов губы растянулись сами собой, расчертив щеки морщинками, но я расслабился и задышал ровнее. Маленькие теплые пальцы провели по щеке, и я, резко подскочив, завопил «Бу-у-у!». Младший брат, испуганно взвизгнул, шустро нырнул под кровать и уже оттуда подал голос:

— Гел, так нечестно! Ты притворялся, обманщик Гел!

— Ладно, вылезай оттуда, Эрих, — рассмеялся я в ответ, выпутываясь из одеяла. — А то боггарт за пятку схватит.

Сперва покрывало выпустило на свет маленький любопытный нос, после спутанный пучок золота, и вот младший братец уже стоял передо мной, ерзая босыми пятками по ковру.

— Куда ты дел Энни? — спросил я притворно строго, разглядывая его неумытую сонную мордашку.

— Я уже не маленький, чтобы за мной эльф бегал, — надулся он. — Мне уже восемь лет, и скоро я буду учиться летать на метле.

— Конечно, будешь, — я опустился на колени рядом с ним, вдыхая сонную теплоту и мягкость. — А на день рождения я привезу тебе настоящего маленького книззла. Только не говори матери, а то он окажется на улице.

— Спасибо, Гел! — Эрих повис у меня на шее, дрыгая ногами, и у меня что-то сжалось и заныло внутри от того, каким маленьким он был. От того, как долго мы не увидимся. — Хочу рыжего! Но не такого рыжего, как у Мартина, а чтобы он был цвета солнца.

— Хорошо, будет тебе солнечный книззл, — я улыбнулся и развернул его к дверям. — А теперь беги переодеваться, а то опоздаем на завтрак. И передай Энни — ей замечание за то, что не заставила тебя умыться.

— Неа, — отозвался Эрих уже из-за двери. — Не буду, она хорошая. Не ругай ее.

На завтрак мы все же опоздали, и от родителей нам достались аперитивом два хмурых взгляда. Я привычно вежливо поздоровался и, выполнив на этом сыновний долг, больше не открывал рот для иных целей, кроме еды. Странно, наверное, что мы с братом обычно не позволяли себе обсуждать при родителях что-то кроме погоды и метел, но для нас за титулами «мать» и«отец», за красивыми венецианскими масками лишь прорастала седыми хлопьями пустота. Вместе мы лишь завтракали и ужинали, реже, и это было самое неприятное — выходили в свет. Тогда нам тоже надевали маски, те больно впивались острыми краям в лицо и оставляли после себя невидимые шрамы.

— Не хочу, чтобы ты уезжал, — глухо посетовал братец куда-то мне в плечо, и я на миг прижал его сильнее, отчаянно жалея, что нельзя оторвать от себя пару лет, как отрывают клок волос. С каждым годом мне все тяжелее было его оставлять, но Эриху оставалось ждать еще три года до поступления в Дурмстранг. Меня к тому времени там уже быть не должно — отец собирался впихнуть в мою бедную голову тяжелый гринготтский сейф с документами, но я уже решил, что бумаги не истлеют за десять лет, которые я проведу ассистентом преподавателя. Всего десять лет я хотел оставить себе, а после… после все изменится. Эрих вырастет, и я без опаски смогу отпустить его.

— Ну что ты, я буду писать тебе каждый день, — выдохнул я в пушистую макушку. — Только не загоняй Фила до смерти, он уже старый.

— Если ты вздумаешь не приехать на каникулы, как в прошлый раз, я заставлю Энни перенести меня к тебе, так и знай!

Я рассмеялся, потрепал его напоследок по волосами и шагнул в камин, вмиг оказавшись за сотни миль от дома.

Если бы меня спросили, что для меня Дурмстранг, я бы сказал — тишина. Такой тишины, как в этом старом замке, я не встречал еще нигде. Когда я поделился своими мыслями с Альфредом, он лишь сказал, что в моей голове что-то сломалось и предложил проводить к колдомедику.

Тишина в Дурмстранге — это большой спящий зверь. Она пахнет книжной пылью, впитавшейся в камень кровью и старостью. Она ворочается с боку на бок в полумраке коридоров, точит когти о темные потолочные балки и нашептывает сны за пологами кроватей. Иногда неосторожные дети вспугивают ее, и она проносится жалящим ледяным ветром по переходам, пробирается за воротники и спускается стаей мурашек по спине.

Дети не умеют вслушиваться в тишину, улавливать ее ровное дыхание. Они слишком полны жизнью, она выплескивается из них мерцающими огнями на концах палочек, самым искренним на свете смехом и топотом нетерпеливых ног. Но уже через несколько лет, когда тишина пропитывает их прозрачным льдистым воздухом замка, они все чаще начинают слушать.

Сейчас мою тишину расколол дробный стук, и я, взмахнув палочкой, открыл круглое совиное окошко под потолком.