Эрих

Эрих не дождался окончания дня. Совсем недавно я наконец стал разбирать его пляшущие по страницам каракули, и это вдохновило его на ежедневные мучения Фила.

«Гел, я уже соскучился! И у меня есть идея — когда ты приедешь на каникулы, я заберусь в твой чемодан — туда и взрывопотам поместится — и уеду с тобой! Не отговаривай меня, я уже все решил! Эрих».

В ответ я набросал ему коротко «Я тоже уже скучаю, братец, но пожалей мои глаза — зачем столько восклицательных знаков? Идею с чемоданом я бы с удовольствием одобрил, но, боюсь, школьные чары сразу тебя найдут, даже в чемодане. Гел».

Потрепав старого Фила по перьям, я отдал ему клочок пергамента и выпустил в окно. Зная нашего семейного почтальона, я был уверен, что он пожалеет мои нервы и принесет записку Эриху только утром, иначе неугомонный братец вполне может написать мне посреди ночи.

Альфред, проследив за мной одним глазом, недовольно пробурчал:

— В бездну тебя и твоих родичей, Гел, второй час ночи.

— Зависть — плохое чувство, — я увернулся от не совсем чистого ботинка и со смехом упал на кровать. — Все, я уже сплю. Совсем.

— Ты так спишь, что завтра мы будем спать на уроках, — Ал попытался нашарить второй ботинок, не нашел и закопался с головой в подушки. — Смейся, смейся, вот украду твоего брата, и он будет мне слать письма.

— Я же не виноват, что твоя матушка не хочет второго ребенка, — ответил я и провалился в сон.

Сентябрь пролетел мимо, закутанный в пестрые облака желто-зеленых листьев. Из-за далеких гор раскатами грома слышался кашель приближающейся зимы. Старуха, тяжело опираясь на сучковатую палку, ковыляла вперед, ее изорванный плащ лохмотьями опадал на землю, расстилая белую нетронутую снежную гладь, а под стоптанными сапогами промерзала до корней гор земля.

Ал поежился и застегнул меховой ворот, как всегда проигнорировав согревающие чары. Он иногда был таким смешным, чистокровный волшебник Альфред. Я бы поклялся, что он жил у магглов, если бы не был знаком с его родителями. Но дело было не в происхождении, просто Ал, единственный и любимый сын, чьи родители не носили масок и целовали его так часто, что нельзя было сосчитать, любил этот мир. Он восхищался каждым новым заклинанием и даже уже будучи взрослым считал, что ему необыкновенно повезло родиться магом. Я увидел это в нем сразу, еще в одиннадцать лет, и очень боялся, что со временем он изменится, но Ал отказывался меняться.

Вечером пришло очередное письмо, написанное, к моему удивлению, на целом пергаменте. Весь месяц Эрих закидывал меня короткими посланиями, больше похожими на записи в дневнике, которые он писал на первых попавшихся под руку обрывках: «Сегодня было так тепло, я весь день бегал на улице. Энни совсем старенькая, уже не может меня догнать. Глупая Энни, зачем ей бегать, если она может аппарировать»; «Родители водили меня на прием, мне там не понравилось — очень душно, эти люди выдышали весь воздух и мне стало нехорошо. А еще какая-то старуха долго разговаривала с родителями про мою учебу, и в конце все стали ругаться»; «А у Саймона новая метла! Он хвастался, говорил, что уже умеет летать, но я ему не верю, он всегда врет»; «Гел, когда ты уже приедешь, мне без тебя очень-очень скучно».

Я не знал, смеяться мне или хвататься за голову — Эрих вошёл во вкус и от скуки строчил все, что в голову взбредет.

В этот раз письмо письмо отличалось с первых слов, и я удивленно нахмурился, читая пляшущие строчки:

«Гел, что-то странное происходит в доме. Сегодня с утра к нам приходили и приходили люди, человек десять. Вертели меня во все стороны и махали палочками. Родители почему-то очень злились, а отец на меня накричал. Гел, приезжай скорее, я ничего не понимаю и мне страшно».

Сперва я подумал, что Эрих преувеличил, но эта мысль пришла и ушла, сменившись осознанием, что мне брат никогда не врал. Не то чтобы Эриха обходили стороной обычные детские страхи, но он не стал бы разводить панику на пустом месте. Через семь минут я уже стоял возле кабинета директора.

Лех Войцеховский не вызывал во мне неприязни. Он разумно не вмешивался в студенческие междоусобицы, оставляя все на волю старост и предпочитал лично не общаться с учениками. Именно поэтому никто из них не мог сказать, что хорошо его знает.

— Господин директор, — коротко поклонился я, вглядываясь в немолодое, разрисованное узорами морщин лицо. — Мне пришло письмо из дома. Я хотел бы поговорить с братом через ваш камин.

Директор молча взглянул на меня. Только через пару секунд я понял, что так и не представился и поспешил исправиться.

— Что же, герр Гриндевальд, — голос директора можно было назвать тихим, но его было отчетливо слышно от двери. — Ваши родители прислали мне просьбу об этом?

— Нет, мастер, — директор кинул на меня вопросительный взгляд, и я понял, что зря пришел сюда — он никуда меня не отпустит.