Фандом: Гарри Поттер. Каждый мнит себя гроссмейстером в партии жизни, а на деле всего лишь пешка в чьих-то умелых руках.
Добавить в моё избранное
23 мин, 3 сек 1654
Беллатрикс сердито передергивает плечами и впивается взглядом в кузена: тот сидит, сгорбившись, и смотрит на руки. По его плечам пробегают волны неконтролируемой дрожи, и Белла впервые задается вопросом, а за что тут сидит он.
— Идут! — дрожащим голос выкрикивает Алекто, забиваясь в угол своей камеры.
Алекто всегда чувствует их приближение задолго до того, как скрипнет решетчатая дверь и безликие фигуры вплывут в коридор. Она словно авгур предрекает скорую недо-смерть, и каждый старается максимально оградить себя от накатывающих подобно прибою тварей. Белла тоже съеживается, отползая подальше от решетки и заворачиваясь в одеяло в надежде сохранить хоть частичку тепла. И с каким-то садистским удовольствием смотрит на неподвижного кузена — совсем скоро он почувствует на своей шкуре леденящий привет от хранителей Азкабана.
Со скрипом решетки Блэк дергается, выплывая из своего транса, и с недоумением смотрит на застывшую у дверей его камеры фигуру, завернутую в дырявый балахон. Мыслями он еще далеко, а тело уже начинает реагировать: незнакомый ужас охватывает его, подбираясь к сердцу, заполняя легкие пылью разрушенного дома, а разум смутными тенями, куда более материальными, чем окружающая реальность.
— Нет, нет… нет… — шепчет он, пятясь, спотыкается на полпути и падает, больно ударяясь локтями о камень, но все равно продолжает ползти, пока не упирается лопатками в стену. Дальше ползти уже некуда.
Тенями дементоры скользят по крылу смертников: шелестят балахоны, глаз отмечает неспешные движения, а тело — промораживающий до костей холод. Из груди Сириуса вырывается тоскливый вой, и, дернувшись, он со всей силы врезается затылком в камни. В месте удара на мгновение становится нестерпимо горячо, и ему даже кажется, как что-то теплое, обжигая, струится вдоль шеи и течет дальше — вниз по спине, даря частицу желанного тепла. Глаза малодушно закрываются, как в детстве, когда наивная вера «если ты не видишь чудищ, значит, и они не видят тебя» спасала от ночных кошмаров. Но ощущения никуда не деваются — холод накатывает волнами, прошибая до костей, чтобы на мгновение отступить и с новой силой наброситься, выкручивая мышцы, разрывая связки, промораживая до глубины души. Сознание, не справляясь с наступающим кошмаром, постыдно пытается найти убежище в забытье, в тех днях, когда не было никаких дементоров, а если и были, то только на картинках в книгах сказок.
Изломанный Джеймс на пороге собственного дома…
Сириус сильнее сдавливает руками виски, надеясь убежать от воспоминаний, сворачивается клубком, но и это не спасает. Где-то на грани слышимости тоскливо подвывают остальные, мучаясь и захлебываясь своими кошмарами.
Знакомые глаза, в которых было столько жизни и радости, пусты, ловкие руки, раз за разом ловившие снитч у озера, холодны, а на волосах, словно ранняя седина, осела пыль от рухнувших кое-где перекрытий…
Рыжие волосы неподвижной Лили, и ее глаза, пустые, мертвые…
— Нет, не надо… не хочу.
Язык не слушается его, слова выходят смазанными и неразличимыми, да и способны ли они повлиять на равнодушных ко всему дементоров? Сириус не помнит, когда ухо улавливает странный, иррациональный звук скребущих по камням ногтей, лишь рефлекторно отмечает, что пальцы сводит не только от холода, но и от едва осязаемой, саднящей боли. И тогда накатывает облегчение — значит, он еще жив, раз может чувствовать боль.
Сознание возвращается урывками, упорно унося Сириуса в зыбкую серую муть, оставшуюся после того, как дементоры теряют интерес к скулящим от ужаса волшебникам. Он безвольно лежит на полу, не имея сил даже просто перевернуться или хотя бы ухватить валяющееся на тюфяке одеяло. Перед глазами картинки кошмара, настолько реального, что Блэк тянет руку, чтобы откинуть с несуществующего лба несуществующего Джеймса Поттера несуществующие волосы. И пальцы зачерпывают пустоту в том месте, где Сириус видит друга, конвульсивно сжимаются в кулак, и рука падает, обдирая костяшки о пол.
И тогда из его груди вырывается крик. Он кричит и кричит, не заботясь о том, что подумают о нем Пожиратели, что подумает о себе он сам, когда приступ пройдет. Он выплескивает всколыхнутую дементорами горечь, прекрасно зная, что она навсегда останется с ним.
Беллатрикс наблюдает за кузеном неделями, провоцирует его, но тот молчит, отгородившись в своем мирке. Она пытается пробиться сквозь воздвигнутую им стену, даже сама не понимая, зачем ей это нужно. Может быть, она вспоминает их перепалки в родительском доме, когда маленький Сириус звонким голосом парировал все ее шутки? Или, быть может, она помнит его на помолвке Цисси, когда он непозволительно вольно посмел отозваться о Темном Лорде, высмеяв ее слова? Она уже сама не знает, чего хочет от него добиться, когда внезапно Блэк поднимает голову, и Белла впервые за последние месяцы видит в его глазах тень прежнего Сириуса: хамоватого острослова, которого хотелось попеременно то придушить, то, наоборот, попросить не останавливаться.
— Идут! — дрожащим голос выкрикивает Алекто, забиваясь в угол своей камеры.
Алекто всегда чувствует их приближение задолго до того, как скрипнет решетчатая дверь и безликие фигуры вплывут в коридор. Она словно авгур предрекает скорую недо-смерть, и каждый старается максимально оградить себя от накатывающих подобно прибою тварей. Белла тоже съеживается, отползая подальше от решетки и заворачиваясь в одеяло в надежде сохранить хоть частичку тепла. И с каким-то садистским удовольствием смотрит на неподвижного кузена — совсем скоро он почувствует на своей шкуре леденящий привет от хранителей Азкабана.
Со скрипом решетки Блэк дергается, выплывая из своего транса, и с недоумением смотрит на застывшую у дверей его камеры фигуру, завернутую в дырявый балахон. Мыслями он еще далеко, а тело уже начинает реагировать: незнакомый ужас охватывает его, подбираясь к сердцу, заполняя легкие пылью разрушенного дома, а разум смутными тенями, куда более материальными, чем окружающая реальность.
— Нет, нет… нет… — шепчет он, пятясь, спотыкается на полпути и падает, больно ударяясь локтями о камень, но все равно продолжает ползти, пока не упирается лопатками в стену. Дальше ползти уже некуда.
Тенями дементоры скользят по крылу смертников: шелестят балахоны, глаз отмечает неспешные движения, а тело — промораживающий до костей холод. Из груди Сириуса вырывается тоскливый вой, и, дернувшись, он со всей силы врезается затылком в камни. В месте удара на мгновение становится нестерпимо горячо, и ему даже кажется, как что-то теплое, обжигая, струится вдоль шеи и течет дальше — вниз по спине, даря частицу желанного тепла. Глаза малодушно закрываются, как в детстве, когда наивная вера «если ты не видишь чудищ, значит, и они не видят тебя» спасала от ночных кошмаров. Но ощущения никуда не деваются — холод накатывает волнами, прошибая до костей, чтобы на мгновение отступить и с новой силой наброситься, выкручивая мышцы, разрывая связки, промораживая до глубины души. Сознание, не справляясь с наступающим кошмаром, постыдно пытается найти убежище в забытье, в тех днях, когда не было никаких дементоров, а если и были, то только на картинках в книгах сказок.
Изломанный Джеймс на пороге собственного дома…
Сириус сильнее сдавливает руками виски, надеясь убежать от воспоминаний, сворачивается клубком, но и это не спасает. Где-то на грани слышимости тоскливо подвывают остальные, мучаясь и захлебываясь своими кошмарами.
Знакомые глаза, в которых было столько жизни и радости, пусты, ловкие руки, раз за разом ловившие снитч у озера, холодны, а на волосах, словно ранняя седина, осела пыль от рухнувших кое-где перекрытий…
Рыжие волосы неподвижной Лили, и ее глаза, пустые, мертвые…
— Нет, не надо… не хочу.
Язык не слушается его, слова выходят смазанными и неразличимыми, да и способны ли они повлиять на равнодушных ко всему дементоров? Сириус не помнит, когда ухо улавливает странный, иррациональный звук скребущих по камням ногтей, лишь рефлекторно отмечает, что пальцы сводит не только от холода, но и от едва осязаемой, саднящей боли. И тогда накатывает облегчение — значит, он еще жив, раз может чувствовать боль.
Сознание возвращается урывками, упорно унося Сириуса в зыбкую серую муть, оставшуюся после того, как дементоры теряют интерес к скулящим от ужаса волшебникам. Он безвольно лежит на полу, не имея сил даже просто перевернуться или хотя бы ухватить валяющееся на тюфяке одеяло. Перед глазами картинки кошмара, настолько реального, что Блэк тянет руку, чтобы откинуть с несуществующего лба несуществующего Джеймса Поттера несуществующие волосы. И пальцы зачерпывают пустоту в том месте, где Сириус видит друга, конвульсивно сжимаются в кулак, и рука падает, обдирая костяшки о пол.
И тогда из его груди вырывается крик. Он кричит и кричит, не заботясь о том, что подумают о нем Пожиратели, что подумает о себе он сам, когда приступ пройдет. Он выплескивает всколыхнутую дементорами горечь, прекрасно зная, что она навсегда останется с ним.
Беллатрикс наблюдает за кузеном неделями, провоцирует его, но тот молчит, отгородившись в своем мирке. Она пытается пробиться сквозь воздвигнутую им стену, даже сама не понимая, зачем ей это нужно. Может быть, она вспоминает их перепалки в родительском доме, когда маленький Сириус звонким голосом парировал все ее шутки? Или, быть может, она помнит его на помолвке Цисси, когда он непозволительно вольно посмел отозваться о Темном Лорде, высмеяв ее слова? Она уже сама не знает, чего хочет от него добиться, когда внезапно Блэк поднимает голову, и Белла впервые за последние месяцы видит в его глазах тень прежнего Сириуса: хамоватого острослова, которого хотелось попеременно то придушить, то, наоборот, попросить не останавливаться.
Страница 4 из 7
