Дьяволы не мечтают

А потом она мыла его, усадив в наполненную чистой водой ванну — безо всяких дурацких пен, которые он всегда искренне ненавидел за то, что они оставляли после себя на теле свой запах, замещая им живой человеческий. Мылом она, правда, пользовалась — всё таким же, мятным, а вот шампунь был другой и пах хвоей и горькими травами. Он лежал, закрыв от усталости и неги глаза, и думал, что если для того, чтобы быть сейчас здесь, ему бы вновь понадобилось пройти через всё это — он бы с радостью согласился. Он так и уснул-в тёплой, почти горячей воде, под нежными и родными прикосновениями, и не проснулся, когда она левитировала его обратно, когда вытирала — почему-то полотенцем, а не заклятьями — его жилистое худое тело, когда укладывала его в постель и, раздевшись, ложилась с ним рядом сама, прижимаясь к нему всем телом, обвивая всеми конечностями и засыпая, наконец, рядом со своим любимым.

Долохов проспал почти двое суток. Просыпался всего пару раз, добредал до туалета, жадно пил воду прямо из-под крана — и снова падал в кровать и засыпал.

Он проснулся рано утром, на рассвете. Окно не было зашторено, и комнату заполнял золотистый солнечный свет. Долохов повернул голову и упёрся подбородком в макушку Иваны — она крепко спала у него на плече. В русых волосах блестели серебристые нити… От мысли о том, сколькие же из них у неё появились из-за него, Антонина захлестнули вина и нежность, он тихонько потянулся губами к её волосам и, подхватив одну прядку, осторожно взял её в рот. Потом выпустил — и прижался губами к её голове, думая, что совершенно ничем не заслужил этого второго шанса — и поэтому, видимо, это всё не ради него случилось, а для неё, и это он — её второй шанс, и решил, что сделает всё, что сумеет, чтобы этот шанс оказался удачным. Хотя, вспоминая тяжёлый взгляд сына, понимал, всё это будет очень непросто. Но раз уж он пережил Волдеморта… А он пережил. Пережил!

Он не сумел сдержать торжествующий смех. Ивана тут же проснулась и посмотрела на него радостно — а потом и присоединилась к нему. Так они и смеялись — громко и счастливо, пока под дверью кто-то не заскрёбся и не заскулил.

— Что это? — вздрогнул он.

— Собака, — она легко вскочила и распахнула дверь: в комнату ворвался рыжий вихрь и, скуля, накинулся на неё. Она подхватила его с пола и повалила на постель — пёс тут же накинулся на Долохова и немедленно всего его облизал.

— Что это, Янушка? — отбиваясь — правда, без особенного успеха — спросил он.

— Собака, — весело повторила она. — Спаниель. Они очень добрые и весёлые. И активные.

— Я заметил, — он подхватил зверя под передние лапы и сказал тому, удерживая его на вытянутых руках, — дай хоть тебя рассмотреть…

Тот вертелся и недовольно скулил — рыжий, с коричневым мокрым кожаным носом и чудесными карими глазами, очень лохматый и тёплый.

— Он не даст нам покоя… я пойду его выведу, — сказала Ивана. — А потом мы позавтракаем.

— Я с тобой! — сказал он.

— Нет, — очень серьёзно проговорила она. — Тебе не нужно пока никуда выходить из дома. Прости, Тони, но придётся немного потерпеть.

— Понимаю, — с сожалением кивнул он. — Я подожду.

— Я недолго… на полчаса — и вернусь.

— А кто у вас есть ещё? — спросил он, выпуская пса — тот молнией соскочил с кровати, пронёсся по комнате до двери, потом вернулся, потом выскочил снова…

— Есть ещё кот. Но его ты увидишь нескоро… он, — она засмеялась, — осторожный. Но милый.

— Кот, — повторил он.

— И парочка клубкопухов, конечно. Я ленивая хозяйка, — она улыбнулась. — Было больше, но Томас их периодически ловит и ест.

— Томас? — переспросил Долохов.

— Кот. Его зовут Томас.

— Почему? — нервно усмехнулся он.

— Алисия назвала… мне кажется, это имя кота из мультфильма. Хотя он и не похож.

— Из мультфильма?

— Я тебе покажу, — улыбнулась она. — Здесь всё совсем не так, как в Британии… ты привыкнешь.

— Я даже к Азкабану привык, — кивнул он. — Вряд ли это будет сложнее.

— Надеюсь, — она улыбнулась, поцеловала его, накинула халат и ушла — пёс кинулся следом за ней.

— Тебе плохо? — шепнула неслышно подошедшая сзади Ивана.

Долохов пожал плечами и накрыл ладонями её руки.

— Я себя чувствую чужим, глупым и старым, — сказал он. — Но я не могу сказать, что мне плохо.

— Ты не чужой, — она прижалась к нему со спины. — Ты мой, Тоничек.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но как ни стыдно, мне этого мало.

Он обернулся и обнял её — они вообще постоянно обнимались с тех пор, как вновь встретились.

— Конечно же, мало, — кивнула она. — Ты найдёшь со временем… то, что ищешь. Я помогла бы, если бы знала, как.

— Да я сам не знаю. Я же простой человек, Янушка. А тут всё так… сложно и по-другому. Даже дети…

— Особенно дети, — перебила она.