Фандом: Гарри Поттер. История Антонина Долохова — примерно с середины 70-х гг. ХХ в.
Добавить в моё избранное
118 мин, 48 сек 14043
Поэтому они всё целовались и целовались — он чувствовал её пальцы у себя на шее и в волосах, слышал, как сбивалось порою её дыхание, когда очередной поцелуй слишком затягивался — потом она вдруг немного отстранилась и начала целовать его лицо, касаясь губами кожи легко и нежно, и обходя его так глупо не залеченные им ещё в ванной порезы… Он чувствовал подставленными ей под спину ладонями, на которые она теперь опиралась, её позвонки и рёбра, и это ощущение пьянило не хуже сливовицы…
— Отнеси меня в комнату, — прошептала она, и он подхватил её на руки и понёс — она показывала дорогу, продолжая обнимать его за шею и гладить его лицо… Кровать в комнате оказалась узкой — она потянулась вниз, стянула с неё одеяло и кинула на пол — он опустил её на него и лёг рядом, улыбаясь и вглядываясь в её сияющие глаза. Она тут же перевернулась и лёгким жестом опрокинула его на спину — он подчинился и лёг, продолжая удерживать её за талию. Ивана склонилась над ним, потом вдруг словно вспомнила что-то и прошептала:
— Я обещала тебя полечить, — и вынула палочку. — Снимай рубашку…
Он снял — одним рывком — и опустился обратно, раскинув руки и отдавшись полностью в её власть. Она умела лечить — во всяком случае, порезы заживляла отлично; он с удивлением и восторгом понял, что эти её вполне утилитарные и ни разу не романтические движения возбуждают его сильнее, чем определённые специфические действия других женщин.
— Закрой глаза, — попросила она, и он послушался, хотя и с некоторым сожалением — которое, впрочем, быстро исчезло, уступив место неожиданной и совершенно непривычной неге, разливающейся по его усталому и возбуждённому телу от этих её вроде бы лёгких и едва ощутимых прикосновений. — Что ты делаешь? — прошептал он в какой-то момент, понимая, что уплывает куда-то и, кажется, скоро просто не сможет остановиться даже если того и захочет.
— Т-ш-ш, — отозвалась она, наклоняясь и снова его целуя. — Я тебя просто лечу… т-ш-ш…
Её губы исчезли, но скоро его лица коснулась её дивная палочка, а её рука медленно и нежно продолжала гладить его, похоже, уже вполне целую грудь. Почему-то ему совсем не хотелось двигаться — хотелось просто чувствовать её прикосновения, её саму, ощущать её запах, живой и не испорченный ни духами, ни вообще какими бы то ни было примесями… и почему женщины так любят всё это и не понимают, что нет ничего лучше, чем их собственный, настоящий и чистый запах? А вот она понимала…
Наконец, лечение было закончено, и она снова припала к нему всем телом — и снова прижалась губами к губам. Он застонал, обнимая её, притягивая к себе, и с наслаждением понимая, что на ней больше нет никакой футболки… Её грудь оказалась небольшой, но тяжёлой и мягкой — и практически идеально поместилась в его ладонь. Ивана тоже слегка застонала — стон был больше похож на громкий выдох — и подсунула свои ладони ему под затылок, укладывая его голову в них и целуя его глаза горячо и легко… Он вздрогнул от пронзившей его от этого нежности — по телу прошла мгновенная дрожь, а под веками вдруг собрались нежданные слёзы… Она прошептала что-то неясное — похоже, по-чешски — и вновь коснулась губами его век: он различал их кожей, кажется, даже рисунок её губ, чувствовал, как она целует его ресницы, как трогает самым кончиком языка брови… Не понимая, что делает, вообще уже ничего не соображая, он ласково прошептал её имя:
— Ванечка…
— Янушка, — поправила тут же она, — я Янушка, Тони…
— Янушка, — повторил он, мягко, по-славянски произнося это «ш». — Янушка…
— Т-ш-ш, — повторила она, — т-ш-ш, Тони… тихо… — она вернулась от его глаз к губам, целуя теперь и их так же легко и нежно, как только что веки. И он, привыкший к чему угодно — каких только женщин у него не было за всю его долгую жизнь! — растерялся перед этой огромной её нежностью, совершенно им не заслуженной и потому кажущейся словно немного ворованной — и от этого ещё более сладкой.
Он не понял, когда они оказались совсем обнажёнными — и как она умудрилась это проделать. Просто в какой-то момент она взяла его руку и потянула куда-то — и когда его пальцы коснулись жёстких волос, он почти испугался силы нахлынувшего на него желания. Она почувствовала и прошептала:
— Не бойся… иди ко мне, Тони… т-ш-ш…
Она скользнула вниз, ложась на спину — а он приподнялся и, наконец, обхватил её тело всё, целиком, и впервые за этот безумный вечер коснулся губами её груди. Она резко вдохнула и сжала пальцами его волосы — он застонал счастливо и продолжил, слушая её тело и дыша им… Потом подался вниз — и вдохнул, наконец, самый прекрасный и желанный сейчас для него запах на свете… запах — и вкус. Она задрожала и вцепилась в его волосы, потянув за них с такой силой, что ему стало почти что больно, прижимая его губы к себе — там… Ему всегда нравился этот вкус — такой разный у разных женщин, но этот — её — был особенным: от него голова кружилась, и терялись остатки разума…
— Отнеси меня в комнату, — прошептала она, и он подхватил её на руки и понёс — она показывала дорогу, продолжая обнимать его за шею и гладить его лицо… Кровать в комнате оказалась узкой — она потянулась вниз, стянула с неё одеяло и кинула на пол — он опустил её на него и лёг рядом, улыбаясь и вглядываясь в её сияющие глаза. Она тут же перевернулась и лёгким жестом опрокинула его на спину — он подчинился и лёг, продолжая удерживать её за талию. Ивана склонилась над ним, потом вдруг словно вспомнила что-то и прошептала:
— Я обещала тебя полечить, — и вынула палочку. — Снимай рубашку…
Он снял — одним рывком — и опустился обратно, раскинув руки и отдавшись полностью в её власть. Она умела лечить — во всяком случае, порезы заживляла отлично; он с удивлением и восторгом понял, что эти её вполне утилитарные и ни разу не романтические движения возбуждают его сильнее, чем определённые специфические действия других женщин.
— Закрой глаза, — попросила она, и он послушался, хотя и с некоторым сожалением — которое, впрочем, быстро исчезло, уступив место неожиданной и совершенно непривычной неге, разливающейся по его усталому и возбуждённому телу от этих её вроде бы лёгких и едва ощутимых прикосновений. — Что ты делаешь? — прошептал он в какой-то момент, понимая, что уплывает куда-то и, кажется, скоро просто не сможет остановиться даже если того и захочет.
— Т-ш-ш, — отозвалась она, наклоняясь и снова его целуя. — Я тебя просто лечу… т-ш-ш…
Её губы исчезли, но скоро его лица коснулась её дивная палочка, а её рука медленно и нежно продолжала гладить его, похоже, уже вполне целую грудь. Почему-то ему совсем не хотелось двигаться — хотелось просто чувствовать её прикосновения, её саму, ощущать её запах, живой и не испорченный ни духами, ни вообще какими бы то ни было примесями… и почему женщины так любят всё это и не понимают, что нет ничего лучше, чем их собственный, настоящий и чистый запах? А вот она понимала…
Наконец, лечение было закончено, и она снова припала к нему всем телом — и снова прижалась губами к губам. Он застонал, обнимая её, притягивая к себе, и с наслаждением понимая, что на ней больше нет никакой футболки… Её грудь оказалась небольшой, но тяжёлой и мягкой — и практически идеально поместилась в его ладонь. Ивана тоже слегка застонала — стон был больше похож на громкий выдох — и подсунула свои ладони ему под затылок, укладывая его голову в них и целуя его глаза горячо и легко… Он вздрогнул от пронзившей его от этого нежности — по телу прошла мгновенная дрожь, а под веками вдруг собрались нежданные слёзы… Она прошептала что-то неясное — похоже, по-чешски — и вновь коснулась губами его век: он различал их кожей, кажется, даже рисунок её губ, чувствовал, как она целует его ресницы, как трогает самым кончиком языка брови… Не понимая, что делает, вообще уже ничего не соображая, он ласково прошептал её имя:
— Ванечка…
— Янушка, — поправила тут же она, — я Янушка, Тони…
— Янушка, — повторил он, мягко, по-славянски произнося это «ш». — Янушка…
— Т-ш-ш, — повторила она, — т-ш-ш, Тони… тихо… — она вернулась от его глаз к губам, целуя теперь и их так же легко и нежно, как только что веки. И он, привыкший к чему угодно — каких только женщин у него не было за всю его долгую жизнь! — растерялся перед этой огромной её нежностью, совершенно им не заслуженной и потому кажущейся словно немного ворованной — и от этого ещё более сладкой.
Он не понял, когда они оказались совсем обнажёнными — и как она умудрилась это проделать. Просто в какой-то момент она взяла его руку и потянула куда-то — и когда его пальцы коснулись жёстких волос, он почти испугался силы нахлынувшего на него желания. Она почувствовала и прошептала:
— Не бойся… иди ко мне, Тони… т-ш-ш…
Она скользнула вниз, ложась на спину — а он приподнялся и, наконец, обхватил её тело всё, целиком, и впервые за этот безумный вечер коснулся губами её груди. Она резко вдохнула и сжала пальцами его волосы — он застонал счастливо и продолжил, слушая её тело и дыша им… Потом подался вниз — и вдохнул, наконец, самый прекрасный и желанный сейчас для него запах на свете… запах — и вкус. Она задрожала и вцепилась в его волосы, потянув за них с такой силой, что ему стало почти что больно, прижимая его губы к себе — там… Ему всегда нравился этот вкус — такой разный у разных женщин, но этот — её — был особенным: от него голова кружилась, и терялись остатки разума…
Страница 5 из 33
