Фандом: Гарри Поттер. История Антонина Долохова — примерно с середины 70-х гг. ХХ в.
Добавить в моё избранное
118 мин, 48 сек 14065
— Никогда не произноси это имя, — серьёзно проговорил он.
— Почему?
— Потому что он его слышит. А я не хочу, чтобы он вообще о тебе знал.
— Но ведь ты же служишь ему? — проговорила она с некоторым недоумением.
— Вот поэтому и не хочу, — сказал он очень серьёзно, обвивая её руками и прижимая к себе. — Обещаешь?
— Обещаю, — кивнула она. — Видишь, у меня совсем простая история.
— И много у тебя было… таких мужчин?
Мерлин, что он несёт? Зачем спрашивает? Какое право имеет… а главное — для чего ему вообще это знать?
— Не слишком, — отозвалась она.
— А тот человек, о котором ты меня попросила… ты с ним… он тоже…
— Тони, — она приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза.
— Это не ревность, — ответил он. — Наверное. И я уже обещал, что ничего ему не сделаю.
— Нет. Он действительно мне совсем не нравится. Но он никак не может это понять…
— Напоить его отворотным — и дело с концом.
— Ну вот и напои, — кивнула она.
— Янушка, — ласково проговорил он, гладя её по спине. — Ты совсем ни о чём не спрашиваешь меня…
— А ты расскажешь?
— Расскажу, если хочешь… только давай поедим сначала. Ты была права: я зверски голоден!
… Ему было, с чего проголодаться: пока Ивана мирно составляла свои удивительные букеты для счастливых магглов и маггл, Долохов на точно таких же лишенных магии людях проводил тренировочное занятие — на сей раз с так называемым ближним кругом — после которого ему всегда одновременно хотелось есть, спать, напиться, быть с женщиной и убить кого-нибудь голыми руками, безо всякой магии или оружия — в произвольном порядке, а потом еще пару раз повторить.
Потому что каждая подобная тренировка из серьезного, вдумчивого и жестокого урока превращалась, как он, не стесняясь, и говорил, в «выездные гастроли цирка-шапито имени драного Мерлина».
Сегодня клоунов было четверо: Малфой, старший Лестрейндж (младшему видите ли запретили участвовать в чем-то подобном), Джагсон и Треверс — ну и конечно же он сам, в роли конферансье, разве что без цилиндра. Жаль с ними нет МакНейра — увы, рабочий день в министерстве одинаков для всех, и привлекать лишнее внимание не стоило.
Зашли в небольшой маггловский дом с черепичной крышей и деревянной верандою — Долохов постарался, чтобы сегодня там были лишь взрослые, зная о близкой ему и по-человечки в общем-то правильной, но очень уж неуместном на настоящей войне принципиальной позиции первых двоих участников по отношению к детям. Оглушили, растерянных и напуганных магглов, связали… Из его четверых бойцов вышел бы один действительно стоящий: объединить бы изощренный ум первого, сосредоточенность и серьезность второго, презрение к боли третьего да настырность четвертого. Но, к сожалению, так не получалось — и к исключительному уму Малфоя прилагались лень и брезгливость. к серьезности Лестранжа — какой-то уж слишком запутанный и извращенный кодекс фамильной чести, следуя которому он запрещал себе многое, но бесконечно оправдывал свою весьма… эксцентричную жену и потакал брату, к стойкости Джагсона — манера идти напролом и паталогическое отсутствие даже зачатков аналитического мышления, а к настойчивости Треверса — его же баранье упрямство и феноменальная убежденность в собственных исключительности, неотразимости и правоте.
И вот со всем этим аристократическим сборищем ему и приходилось работать.
Вышло, в общем-то, как всегда: долго, нудно и до отвращения бестолково. В итоге Треверс, иступлено пытавший немолодого маггла в центре гостиной, разошелся и перерезал ему горло, окатив их всех теплым красным фонтаном. Мелкие брызги крови были повсюду: на стенах, полу, оконном стекле и обивке мебели, Малфой тут же скривился, стараясь очистить их с новенькой мантии, и Долохов краем глаза заметил, что руки того подрагивают. Как результат Малфой сорвался на Треверса и они почти что сцепились — Долохов разогнал их, конечно, но наказать сам толком мог, разве что с позволения Лорда и то если тот будет в мрачном расположении духа. Лестрейндж милосердно добил хрипящего и судорожно цепляющегося, в бесполезной попытке остановить кровь, за свою шею маггла — добрый, сил нет, куда там посидеть-поучиться лечить подобные повреждения! А когда Долохов ткнул его носом в эту неприглядную истину, помрачнел и насупился, то ли признавая его правоту, то ли банально обидевшись.
Так и закончили — с одним трупом случайным и тремя запланированными, ну и с идеально убранным домом: Лестрейндж, видимо, во искупление собственной глупости по собственной инициативе постарался и тщательно удалил все следы — даже тяжелый металлический запах, витавший в воздухе, сменился чем-то морским.
Оттуда раздосадованный Долохов аппарировал сначала к себе домой, где долго и остервенело терся мочалкой под обжигающе горячей водой — Эванеско, конечно, штука отличная, но только вода давала ему ощущение, что всю эту грязь действительно можно смыть.
— Почему?
— Потому что он его слышит. А я не хочу, чтобы он вообще о тебе знал.
— Но ведь ты же служишь ему? — проговорила она с некоторым недоумением.
— Вот поэтому и не хочу, — сказал он очень серьёзно, обвивая её руками и прижимая к себе. — Обещаешь?
— Обещаю, — кивнула она. — Видишь, у меня совсем простая история.
— И много у тебя было… таких мужчин?
Мерлин, что он несёт? Зачем спрашивает? Какое право имеет… а главное — для чего ему вообще это знать?
— Не слишком, — отозвалась она.
— А тот человек, о котором ты меня попросила… ты с ним… он тоже…
— Тони, — она приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза.
— Это не ревность, — ответил он. — Наверное. И я уже обещал, что ничего ему не сделаю.
— Нет. Он действительно мне совсем не нравится. Но он никак не может это понять…
— Напоить его отворотным — и дело с концом.
— Ну вот и напои, — кивнула она.
— Янушка, — ласково проговорил он, гладя её по спине. — Ты совсем ни о чём не спрашиваешь меня…
— А ты расскажешь?
— Расскажу, если хочешь… только давай поедим сначала. Ты была права: я зверски голоден!
… Ему было, с чего проголодаться: пока Ивана мирно составляла свои удивительные букеты для счастливых магглов и маггл, Долохов на точно таких же лишенных магии людях проводил тренировочное занятие — на сей раз с так называемым ближним кругом — после которого ему всегда одновременно хотелось есть, спать, напиться, быть с женщиной и убить кого-нибудь голыми руками, безо всякой магии или оружия — в произвольном порядке, а потом еще пару раз повторить.
Потому что каждая подобная тренировка из серьезного, вдумчивого и жестокого урока превращалась, как он, не стесняясь, и говорил, в «выездные гастроли цирка-шапито имени драного Мерлина».
Сегодня клоунов было четверо: Малфой, старший Лестрейндж (младшему видите ли запретили участвовать в чем-то подобном), Джагсон и Треверс — ну и конечно же он сам, в роли конферансье, разве что без цилиндра. Жаль с ними нет МакНейра — увы, рабочий день в министерстве одинаков для всех, и привлекать лишнее внимание не стоило.
Зашли в небольшой маггловский дом с черепичной крышей и деревянной верандою — Долохов постарался, чтобы сегодня там были лишь взрослые, зная о близкой ему и по-человечки в общем-то правильной, но очень уж неуместном на настоящей войне принципиальной позиции первых двоих участников по отношению к детям. Оглушили, растерянных и напуганных магглов, связали… Из его четверых бойцов вышел бы один действительно стоящий: объединить бы изощренный ум первого, сосредоточенность и серьезность второго, презрение к боли третьего да настырность четвертого. Но, к сожалению, так не получалось — и к исключительному уму Малфоя прилагались лень и брезгливость. к серьезности Лестранжа — какой-то уж слишком запутанный и извращенный кодекс фамильной чести, следуя которому он запрещал себе многое, но бесконечно оправдывал свою весьма… эксцентричную жену и потакал брату, к стойкости Джагсона — манера идти напролом и паталогическое отсутствие даже зачатков аналитического мышления, а к настойчивости Треверса — его же баранье упрямство и феноменальная убежденность в собственных исключительности, неотразимости и правоте.
И вот со всем этим аристократическим сборищем ему и приходилось работать.
Вышло, в общем-то, как всегда: долго, нудно и до отвращения бестолково. В итоге Треверс, иступлено пытавший немолодого маггла в центре гостиной, разошелся и перерезал ему горло, окатив их всех теплым красным фонтаном. Мелкие брызги крови были повсюду: на стенах, полу, оконном стекле и обивке мебели, Малфой тут же скривился, стараясь очистить их с новенькой мантии, и Долохов краем глаза заметил, что руки того подрагивают. Как результат Малфой сорвался на Треверса и они почти что сцепились — Долохов разогнал их, конечно, но наказать сам толком мог, разве что с позволения Лорда и то если тот будет в мрачном расположении духа. Лестрейндж милосердно добил хрипящего и судорожно цепляющегося, в бесполезной попытке остановить кровь, за свою шею маггла — добрый, сил нет, куда там посидеть-поучиться лечить подобные повреждения! А когда Долохов ткнул его носом в эту неприглядную истину, помрачнел и насупился, то ли признавая его правоту, то ли банально обидевшись.
Так и закончили — с одним трупом случайным и тремя запланированными, ну и с идеально убранным домом: Лестрейндж, видимо, во искупление собственной глупости по собственной инициативе постарался и тщательно удалил все следы — даже тяжелый металлический запах, витавший в воздухе, сменился чем-то морским.
Оттуда раздосадованный Долохов аппарировал сначала к себе домой, где долго и остервенело терся мочалкой под обжигающе горячей водой — Эванеско, конечно, штука отличная, но только вода давала ему ощущение, что всю эту грязь действительно можно смыть.
Страница 9 из 33
