Птица в клетке

— Странно, что он не хочет меня убить. Ведь это я убил… Как там его звали, — он щелкнул пальцами, — Итама, м?

Ни слова в ответ, но в молчании ясно чувствовалась угроза. Это было удивительно: всего лишь несколько слов — и этот замороженный Сенджу уже почти рычит от ярости.

Изуна отошел дальше от ступенек, пятился, вслушиваясь. Враг следовал за ним столь же медленно, злость сделала его хорошо заметным даже для слепого. Эта мысль отозвалась болью, и, уже не думая, он мгновенно, как раньше, сложил печати. Великий огненный шар, получившийся неожиданно большим и тяжелым, столкнулся с водной техникой, лицо обожгло паром. Изуна ощутил, как одежда мгновенно стала влажной.

В тот момент, когда он хотел повторить атаку, на него накинули сеть. Цепкие гибкие плети оплели пальцы, поползли по рукам, зазмеились по телу. Изуна задергался, попытался вырваться, прыгнуть в сторону — рухнул. Примятая трава пахла одуряюще сильно, её шорох подсказывал, что кто-то остановился у самого лица. Если это Тобирама — наверняка добьёт, а умирать — теперь Изуна это понимал совершенно ясно — всё-таки не хотелось.

— Если тебе даже сейчас хочется тренироваться, мог бы сказать об этом, — в голосе старшего была слышна обида. — Не станешь нападать?

Изуна вздохнул. Листья и ветки осыпались трухой и развеялись по ветру, отпуская.

— Не стану. Я, — почему-то словно не хватало воздуха, — хотел бы вернуться в дом.

В тот же вечер Изуна надолго задержался на улице. Он вслушивался в тихие шорохи и шелест листьев, ловил в ладони легкий ветерок. Было свежо и прохладно, совсем не так, как в душной комнате, куда не хотелось возвращаться. Там, внутри, будто что-то давило, здесь можно было чувствовать себя свободным, представлять, что на самом деле он у себя дома. И, может, даже ненадолго забыть о слепоте.

Кто-то прошёлся за спиной, намеренно громко шаркая ногами, остановился. Изуна поморщился, насторожился. Едва слышно скрипнуло дерево.

— Ты понимаешь, что все может быть иначе? — голос младшего Сенджу, как обычно, звучал холодно и отстранённо. — Не испытывай терпение брата.

— Я не понимаю, к чему эта забота, — не оборачиваясь, ответил Изуна. — Я же знаю, насколько тебя раздражает то, что я просто нахожусь в одном доме с тобой.

— Так хочет мой брат.

— Зачем ему это?

— Зачем тебе нужно, чтобы этого не было? — не скрывая ехидство, поинтересовался Сенджу. — Предпочтёшь быть связанным и запертым?

Молчание. Нельзя говорить, зачем на самом деле: лишнее основание думать, что шантаж допустим. Неуверенно, подбирая слова, Изуна произнёс:

— Я не хочу жить слепым.

— Ты сомневаешься, что твой брат что-нибудь придумает? Настолько ему не веришь? — Сенджу пренебрежительно хмыкнул. — Я своему брату верю.

Изуна не нашёлся с ответом. Тишину долго нарушал только тихий звон цикад.

— Знаешь, тогда, когда тебя потрепали Хьюги, тебя заметил именно я и сказал брату, — произнес Сенджу и, словно добивая словами, закончил. — Мог бы и промолчать.

— Почему же не промолчал? — Изуна обернулся и поднял голову, будто бы мог увидеть. — Почему не убьёшь прямо сейчас? Это будет легко.

— Это будет слишком легко, — Сенджу постоял рядом ещё немного. Уже уходя, он бросил. — Возвращайся в дом.

Разумеется, Изуна не стал его слушать. Легче было терпеть ночную прохладу, чем духоту, проще было пытаться не задремать. Только тогда, когда проснулись первые птицы, он прокрался в дом и, держась за стену, дошёл до своей комнаты.

Разбудило его чужое присутствие. Изуна притворился спящим. Сенджу постоял рядом с постелью, что-то глухо стукнуло — и он ушёл. Должно быть, решил сделать вид, что поверил. Обождав, Изуна приподнялся на локте и прислушался. Ни шума шагов, ни чужого дыхания, ни подозрительных шорохов — можно надеяться, что он остался один.

Пахло так, что все внутри скручивалось от голода. Рыба, рис, что-то, отдающее горечью, что-то кислое — наверняка вкусно и сытно. И наверняка с подвохом — он даже замер с протянутой рукой, помедлил и опустил её. Прикусил губу.

С иной стороны, Сенджу вроде бы не были сильны в ядах. Да и смысл что-то подмешивать в еду, когда, как он убедился, старший может скрутить его как котёнка? Есть ли вообще тогда смысл отказываться от еды?

Вздохнув, он нащупал край тарелки. Перебирая пальцами, наткнулся на что-то холодное и скользкое, подцепил осторожно, наклонился, принюхиваясь. Это наверняка были суши, и, ками-сама, он никогда не ел ничего вкуснее. Чувствовать чуть солоноватый мягкий ломтик рыбы на языке, ощущать, как с него осыпается липкий ароматный рис, замечать, как постепенно отпускает вызванная голодом боль, — это было восхитительное удовольствие. Хорошо, что остатков гордости хватило, чтобы не облизать тарелку в надежде собрать мельчайшие крупинки: Изуна не был уже уверен, что за ним никто не наблюдает.