Восток — дело тонкое, или Уроки выживания по Малфою

Я уже слишком стар для подобных потрясений.

— Но как такое возможно, мой господин?! — удивленно воскликнул Шамси. — Разве посмеют слуги нарушить ваш покой и вести себя столь неподобающе?

— О, мой дорогой Шамси, — Абдул Хамид потрепал любимца по волосам, с сожалением отмечая, что они у него не платиновые, а солнечно-золотистые, — поверь мне, если этот мальчик пошел в своего отца, то, оставь я его, мир и покой в нашем прекрасном доме продлились бы недолго. Неужели ты не слышал ходящих по дворцу страшных историй про Ядовитый Ландыш?

— Слышал, господин. Так звали наложника, который смог перессорить всех во дворце. Это вроде было много лет назад. Но при чем тут?

— Слухи обычно обрастают множеством неправдоподобных деталей, но в данном случае все они правдивы. А Ядовитый Ландыш… Так его прозвала прислуга дворца и наложники гарема. Для меня же он был и навсегда останется Цветком Лотоса. И да, мой драгоценный Шамси, ты правильно догадался, этот мальчик — его сын.

— Господин, но я думал, что все эти истории о Ядовитом Ландыше — вымысел…

— Нет, свет очей моих, не вымысел. — Абдул Хамид покачал головой с печальной улыбкой. — Хочешь, я расскажу тебе, как впервые в жизни отпустил из гарема и из своей жизни самого любимого наложника?

Шамси настороженно посмотрел на господина, но согласно кивнул. Ему было интересно, ради кого великий падишах поступился своими принципами, и к кому он до сих пор испытывает нежные чувства.

А Абдул Хамид поднес мундштук кальяна ко рту, сделал глубокий вдох и, прикрыв глаза, начал свой рассказ.

Много лет назад, когда я только взошел на трон после своего отца, я был дерзок, любвеобилен и очень приветствовал разнообразие во всем. Молодой и горячий, не чета сегодняшнему, я хотел попробовать в жизни как можно больше. Я еще только собирал свой гарем, в который свозились рабыни и наложники со всех сторон света, и не видел особой разницы между ласками юной прелестницы или приручением молодого строптивца. У меня не было особых пристрастий ко внешности. И черноволосые испанцы, и горячие француженки, и русоволосые славяне — все приходились ко двору и были мне по вкусу. Пока в один прекрасный день, такой же как сегодня, ко мне не привели обворожительного светловолосого юношу из далекой Англии. Он дерзил охране, ругался, поминая того самого Мордреда, который, наверное, является их языческим божком, и всячески вырывался, заставив буквально волоком тащить себя по коридору.

Мой главный евнух Назир (Предупреждающий), лишь глянув на нового строптивого раба, посоветовал мне избавиться от него. Но пленник был удивительно красив, а его непокорность взбудоражила во мне тягу завоевателя. С первого взгляда он запал в мое сердце.

Однако, поняв, что от меня зависит его дальнейшая судьба, он стал покорен, как выезженный конь. Склонившись в почтительном поклоне, он грациозно приветствовал меня, тем не менее, продолжая напряженно оглядываться вокруг. Эта выдержка и удивительная приспособляемость еще больше привлекли меня, и я решил, что уже скоро, не позднее будущей ночи, этот котенок будет мурлыкать от восторга в моих руках.

Велев главному евнуху подготовить пленника к официальному представлению в качестве наложника, я совершил одну из самых немыслимых ошибок в своей жизни, не разглядев за редкостной способностью подстраиваться под обстоятельства виртуозного интригана.

Вечером, когда должно было состояться официальное представление, главный евнух впервые опоздал ко мне с новым наложником. Уже тогда я видел в этом прекрасном беловолосом юноше восхитительный цветок лотоса и именно так велел называть его.

Я ждал, в раздражении меряя шагами комнату, но процессия с Лотосом так и не появлялась. Наконец, когда я уже решил отправить в гарем слугу, чтобы узнать, что могло помешать представлению, двери распахнулись, и вошел бледный как полотно главный евнух и несколько его подчиненных, которые вели обмотанного тончайшими шелковыми шарфами наложника. Но в каком же он был виде: лицо разрумянено, волосы, вопреки правилам, взлохмачены, а не сколоты сзади, одежда, виднеющаяся из-под шарфов, висит непонятными клочьями.

Назир, видя мой гнев, пал ниц и умолял пощадить его. Он бормотал что-то об опоздании, и о том, что они не смогли в полной мере подготовить нового наложника к представлению. Но я его не слушал. Я буквально поедал глазами это чудесное видение. В таком естественном виде — без макияжа и прически — он мне невероятно нравился.

В нетерпении подойдя к нему, я, не в силах побороть желание, прикоснулся к лицу, заставив посмотреть на себя.

— Если ты будешь послушен, я отпущу евнухов и тебя развяжут.

Он пристально посмотрел на меня, словно пытаясь проникнуть в душу нечитаемым взглядом своих стальных глаз. Затем слегка расслабился и робко кивнул.

— Я буду послушен, господин.

— Назир, пойди прочь!