Заметки на полях

— спросил я.

— Браво, Уотсон! — Холмс оживился, с улыбкой глядя на меня.

Разумеется, он знал, каким образом я пришёл к такому выводу, проследив за его взглядами.

— У вас получилось, — добавил он. — И выводы совершенно правильные.

— Ну, это очень легко, — улыбнулся я, радуясь, что к нему вернулось хорошее настроение. — И кто вам пишет, если не секрет?

— Честно говоря, я в раздумьях: стоит ли отвечать?

— Письмо не от клиента, — догадался я.

— Вы сегодня в ударе. Это от Виктора Тревора.

Конечно, я помнил ту историю с «Глорией Скотт» и рассказ Холмса о чуть ли не единственной дружбе, которая была у него в юные годы.

— И вы хотите сжечь его письмо? — удивился я.

— Понимаете, Уотсон, когда-то я писал ему — когда он только обосновался в колониях, но он мне не отвечал. А сейчас он пишет, что вернулся в Англию, потому что у его жены пошатнулось здоровье. Видимо, у него здесь совсем не осталось знакомых, и он решил вспомнить обо мне.

— Дорогой мой друг, а вы злопамятный человек, — улыбнулся я. — Не замечал за вами такого раньше.

— Увы, Уотсон, вот вы познакомились с ещё одним моим пороком, — рассмеялся Холмс. — Но, если серьёзно, я не вижу смысла в этой встрече. Поэтому я не знаю, как сформулировать ответ. Не лучше ли сделать вид, что письма вообще не было?

— Ну что вы. Он может проверить на почте, так что это не выход. И он может написать вновь. Его молчание было настолько оскорбительным для вас когда-то, что вы не можете простить?

— У меня нет причин быть оскорблённым, скорее его молчание меня когда-то обидело. Обычная история, Уотсон, когда вы думаете, что значили для человека что-то, а оказалось, что нет.

— Для вас это было большой дружбой, а для него — просто средством убить с кем-то время? Вы это имеете в виду?

— Да, именно это, — ответил Холмс, повертел письмо и бросил его в камин.

Кое-что мне показалось странным. Ведь всегда можно выкрутиться и сослаться на загруженность работой, к примеру. Будет ещё письмо, конечно, но потом-то они прекратятся. Вежливая холодность всегда даст понять человеку, что он лишний.

То, что Холмс сжёг письмо, ничего не значило: я был уверен, что он запомнил адрес, и в ближайшие дни его не забудет. Больше в тот день мы к этой теме не возвращались, однако, я видел, что мысли о весточке от старого приятеля Холмса не оставляют.

Наступил ноябрь, а это для нас с Холмсом была первая годовщина жизни на Бейкер-стрит в новом качестве. За этот год я убедился, что мы не совершили ошибки, сблизившись как любовники. Не скажу, что Холмс стал спокойнее или мягче за этот год. Он сегодня пошутил о своих скрытых пороках, хотя я бы назвал это подводными течениями в его характере, которые раньше были от меня скрыты. Некоторые словно ждали момента, чтобы быть «опознанными», а потом сами собой исчезали. С моей стороны, может, и нескромно объявлять это своей заслугой, но что-то мне подсказывает, что я могу так считать.

Когда мы уже лежали в постели и Холмс обнимал меня, прижавшись к моей спине, как он любил делать, я спросил его:

— Вы были очень привязаны к Тревору?

— Да, — ответил он. — Я был в него влюблён.

— Вот как?

— Я не говорю, что любил. Был влюблён. Восхищался им. Виктор был очень красив, а в молодости простительно восхищаться внешней привлекательностью, тем более что себя я считал довольно невзрачным, если не сказать больше.

— Вот уж глупости, — проворчал я.

Он тихо рассмеялся.

— Я всё же не Аполлон, согласитесь, — уткнувшись мне носом в шею, он затрясся от беззвучного хохота, и его дыхание щекотало, так что я поёжился.

— А что, обязательно быть Аполлоном, чтобы считаться привлекательным?

— Ну вы же помните, какое тогда было время — это повальное увлечение античными идеалами красоты и гармонии. А красота Виктора была очень гармоничной, при том что он ею совершенно не кичился.

— Какой скромник, — фыркнул я. — То есть вы обиделись на него за то, что он не ответил на ваши чувства?

— А он о них не знал. Точнее он не думал, что они настолько серьёзны. Но, помимо всего прочего, дружба-то была. Я понимаю, конечно, что он, после смерти отца, связывал меня с той трагической историей и просто хотел, видимо, забыть всё.

— Ну, так и напишите ему. Одно деловое сдержанное письмо, наполненное незначащими фразами, и он поймёт, если не глуп.

Значит, влюблён. Что же, юношеские влюблённости в друзей не так уж и редки, особенно в условиях изоляции в наших учебных заведениях. Это случается, и у большинства не выливается ни во что большее. Но Холмс к тому времени знал, что предпочитает свой пол. Так что я прекрасно понимал, что ему эта влюблённость должна была доставлять немало сложностей. А потом оказалось, что и дружба была не.