Фандом: Ориджиналы. Иногда даже многолетней дружбе приходится пройти через нешуточные испытания. Но обычно, по прошествии некоторого времени, история переходит в раздел «между нами»…
Добавить в моё избранное
8 мин, 0 сек 8618
Дождь шумел, и в этом шуме тонули все остальные звуки. Деревья покорно и как-то обреченно сбрасывали наряды, и некоторые уже стояли обнаженные, стыдливо раскачиваясь и скрипя под порывами ветра. Машины ехали бесшумно, только иногда из-под колес серебром стучали разбрызганные капли из луж. И тогда всего на миг оживала выщербленная плитка: «Бим-бом! Я из камня и бетона! Бом-бим!» И все опять стихало.
Еще по-летнему зеленые лужайки мокро блестели, и в траве отражался желтый свет фонарей, которые включили для пробы пораньше. Старый дуб с огромным дуплом лежал ничком и вдыхал запах перегноя. Пахло влажной землей, листьями и созревшими в соседнем саду яблоками.
Лидия вбежала под козырек, закрыла зонтик и, тщательно вытерев ноги о внешний коврик, потянула тяжелую дверь на себя. Ей не терпелось увидеть Хосе, услышать его голос, почувствовать плечо друга рядом, и она не обратила внимания на ставшую обыденной тупую боль в желудке — эхо от усилия.
Медсестра привычно приняла мокрый со спины плащ, зонт и туфли, выдала тапочки и помогла завязать халат и надеть маску. У Лидии просто не выворачивались руки, чтобы сделать это самостоятельно.
— Погодка скверная, — сказала сестра, начиная завязывать тесемки сзади. — Летом еще как-то ничего, когда дождь, хотя тоже хорошего мало. А уж осенью… Что и говорить! Пациенты не в духе: у одного кости ломит, другого стук капель раздражает, третий как раз погулять хотел. А четвертый просто ворчит, потому что напала осенняя хандра.
— А мне осень нравится, — улыбнулась Лидия. — По вечерам, в сумерки, очень уютно. Особенно, если открыть шторы. Желтый свет льется на мокрую траву, и кажется, что слетелись тысячи светлячков.
— Никогда насекомых не любила, — засмеялась сестра. — Видимо, не судьба мне наслаждаться осенью… Все, готово, — сказала она через минуту, по привычке одергивая халат. — Можете идти.
— Он в той же палате? — с надеждой спросила Лидия. Последнее время Эмилия часто дрожащим голосом рассказывала, что Хосе кочует по клинике. От этих перемещений веяло нешуточным холодом, и Лидии всякий раз становилось жутко.
— К сожалению, нет, — сестра покачала головой. — Процессы в организме совершенно вышли из-под контроля. Лучшие врачи стараются спасти его, вы это знаете, но все иногда ошибаются. Может быть, в самом начале неправильно подобрали лекарство… Он на самом верху.
У Лидии перехватило дыхание. На последних этажах клиники находилась реанимация. А наверх попадали наихудшие больные. Хосе всегда был серединка на половинку; ухудшения наступали, но не резко. Ему просто постоянно было плохо. А сейчас…
— Он потерял сознание позавчера, — продолжала сестра, подавая рассеянной Лидии папку с документами. — Врачи несколько часов боролись за его жизнь. Сегодня утром он наконец вернулся.
— Ему очень плохо? — спросила Лидия глухо, чувствуя, как сердце начинает проваливаться куда-то вниз.
— Да, — сказала сестра и отвела глаза. Лидия закусила губу и вцепилась в папку, как будто это могло помочь.
— Спасибо, Ильза, — сказала она и пошла к лифту, механически передвигая вдруг отяжелевшие ноги. Сестра грустно посмотрела ей вслед.
В лифте внезапно пришла злость на Эмилию: они созванивались вчера, а та ничего не сказала. Но потом ярость сменилась досадой: было обидно, до жути обидно, что ее не поставили в известность. Впрочем, у Милли могли быть на то свои причины.
Лифт остановился, и Лидия вышла в белый коридор, всегда ослеплявший ее своими лампами. За год она была здесь шесть раз — и каждый из них был мукой: вдруг последний? Но Хосе, словно назло этим мыслям, снова и снова возвращался на два этажа ниже. И все начиналось сначала.
Дежурная быстро поднялась со своего места, едва Лидия ступила на кафельный пол. Чтобы не заразить больных, необходимо было надеть еще один халат, и маску, и противные здешние тапочки, сильно затруднявшие передвижение. Лидия слишком часто переодевалась здесь, чтобы не помнить порядок действий, и дежурной почти не пришлось ей помогать. Они не произносили ни слова, соблюдая негласный закон реанимационной: чем меньше говоришь, тем лучше.
Переодевшись, Лидия пошла вперед, стараясь не потерять тапочки, которые вечно оказывались велики. Нужная ей палата, насколько она помнила, находилась в самом конце коридора, у служебного лифта, — именно к Хосе чаще всего приходилось спешить врачам.
Когда она была здесь последний раз, петли нещадно скрипели. Теперь их смазали, и дверь открывалась совершенно бесшумно. Однако больной все равно услышал: болезнь обострила слух. Он лежал на кровати, увитый трубками, обвешенный пищащими приборами, и Лидия на миг замерла у порога.
С желтого, почти воскового лица смотрели на нее страшно черные, пронзительные глаза. Лидии стало неуютно; она всегда считала, что у больных не может быть таких глаз. Хосе изменился, хотя прошло всего около двух недель, похудел, словно усох.
Еще по-летнему зеленые лужайки мокро блестели, и в траве отражался желтый свет фонарей, которые включили для пробы пораньше. Старый дуб с огромным дуплом лежал ничком и вдыхал запах перегноя. Пахло влажной землей, листьями и созревшими в соседнем саду яблоками.
Лидия вбежала под козырек, закрыла зонтик и, тщательно вытерев ноги о внешний коврик, потянула тяжелую дверь на себя. Ей не терпелось увидеть Хосе, услышать его голос, почувствовать плечо друга рядом, и она не обратила внимания на ставшую обыденной тупую боль в желудке — эхо от усилия.
Медсестра привычно приняла мокрый со спины плащ, зонт и туфли, выдала тапочки и помогла завязать халат и надеть маску. У Лидии просто не выворачивались руки, чтобы сделать это самостоятельно.
— Погодка скверная, — сказала сестра, начиная завязывать тесемки сзади. — Летом еще как-то ничего, когда дождь, хотя тоже хорошего мало. А уж осенью… Что и говорить! Пациенты не в духе: у одного кости ломит, другого стук капель раздражает, третий как раз погулять хотел. А четвертый просто ворчит, потому что напала осенняя хандра.
— А мне осень нравится, — улыбнулась Лидия. — По вечерам, в сумерки, очень уютно. Особенно, если открыть шторы. Желтый свет льется на мокрую траву, и кажется, что слетелись тысячи светлячков.
— Никогда насекомых не любила, — засмеялась сестра. — Видимо, не судьба мне наслаждаться осенью… Все, готово, — сказала она через минуту, по привычке одергивая халат. — Можете идти.
— Он в той же палате? — с надеждой спросила Лидия. Последнее время Эмилия часто дрожащим голосом рассказывала, что Хосе кочует по клинике. От этих перемещений веяло нешуточным холодом, и Лидии всякий раз становилось жутко.
— К сожалению, нет, — сестра покачала головой. — Процессы в организме совершенно вышли из-под контроля. Лучшие врачи стараются спасти его, вы это знаете, но все иногда ошибаются. Может быть, в самом начале неправильно подобрали лекарство… Он на самом верху.
У Лидии перехватило дыхание. На последних этажах клиники находилась реанимация. А наверх попадали наихудшие больные. Хосе всегда был серединка на половинку; ухудшения наступали, но не резко. Ему просто постоянно было плохо. А сейчас…
— Он потерял сознание позавчера, — продолжала сестра, подавая рассеянной Лидии папку с документами. — Врачи несколько часов боролись за его жизнь. Сегодня утром он наконец вернулся.
— Ему очень плохо? — спросила Лидия глухо, чувствуя, как сердце начинает проваливаться куда-то вниз.
— Да, — сказала сестра и отвела глаза. Лидия закусила губу и вцепилась в папку, как будто это могло помочь.
— Спасибо, Ильза, — сказала она и пошла к лифту, механически передвигая вдруг отяжелевшие ноги. Сестра грустно посмотрела ей вслед.
В лифте внезапно пришла злость на Эмилию: они созванивались вчера, а та ничего не сказала. Но потом ярость сменилась досадой: было обидно, до жути обидно, что ее не поставили в известность. Впрочем, у Милли могли быть на то свои причины.
Лифт остановился, и Лидия вышла в белый коридор, всегда ослеплявший ее своими лампами. За год она была здесь шесть раз — и каждый из них был мукой: вдруг последний? Но Хосе, словно назло этим мыслям, снова и снова возвращался на два этажа ниже. И все начиналось сначала.
Дежурная быстро поднялась со своего места, едва Лидия ступила на кафельный пол. Чтобы не заразить больных, необходимо было надеть еще один халат, и маску, и противные здешние тапочки, сильно затруднявшие передвижение. Лидия слишком часто переодевалась здесь, чтобы не помнить порядок действий, и дежурной почти не пришлось ей помогать. Они не произносили ни слова, соблюдая негласный закон реанимационной: чем меньше говоришь, тем лучше.
Переодевшись, Лидия пошла вперед, стараясь не потерять тапочки, которые вечно оказывались велики. Нужная ей палата, насколько она помнила, находилась в самом конце коридора, у служебного лифта, — именно к Хосе чаще всего приходилось спешить врачам.
Когда она была здесь последний раз, петли нещадно скрипели. Теперь их смазали, и дверь открывалась совершенно бесшумно. Однако больной все равно услышал: болезнь обострила слух. Он лежал на кровати, увитый трубками, обвешенный пищащими приборами, и Лидия на миг замерла у порога.
С желтого, почти воскового лица смотрели на нее страшно черные, пронзительные глаза. Лидии стало неуютно; она всегда считала, что у больных не может быть таких глаз. Хосе изменился, хотя прошло всего около двух недель, похудел, словно усох.
Страница 1 из 3
