Фандом: Ориджиналы. Иногда даже многолетней дружбе приходится пройти через нешуточные испытания. Но обычно, по прошествии некоторого времени, история переходит в раздел «между нами»…
Добавить в моё избранное
8 мин, 0 сек 8619
Лицо утратило живость, кожа обтянула череп, на острых скулах выступил яркий лихорадочный румянец.
— Лидия, — прошептал Хосе, силясь вытащить руку из-под одеяла. — Лидия…
— Я пришла, Хосе, — сказала она, подходя к кровати, сжимая ледяные пальцы и молясь, чтобы он не начал обвинять ее во всех смертных грехах хотя бы сегодня. — Вы хотели этого, и я пришла. Милли не сообщила мне, что произошло…
— Есть телефон, — немедленно заметил Хосе едко, и Лидия замолчала, лихорадочно соображая, что ответить. Она всегда терялась, когда он начинал говорить подобным тоном. Всю жизнь она считала, что Хосе мягкий, отзывчивый человек, но болезнь подкосила его — он стал раздражительным, мелочным, недовольным. Ей казалось, что его подменили — до того он не был похож на себя прежнего.
— Ты могла позвонить в регистратуру и попросить соединить с профессором, — капризно и обиженно продолжал тот. — Ты бы и сделала так, если бы хотела узнать, что со мной, если бы в самом деле беспокоилась. Но нет, тебе все равно, ты даже не вспоминаешь обо мне! Тебе наплевать, что я здесь буквально умираю! Ты не думаешь, что я, может быть, не могу ни читать, ни писать, ни петь? Ты не думаешь, что мне скучно? Если бы ты в самом деле волновалась, ты бы нашла способ прийти сюда, даже будучи сверхзанятой. А если у тебя нет времени, то нет, в первую очередь, желания.
Лидия стояла, потупившись. Не первый раз встречал он ее так, но всегда она впадала в ступор. Она не говорила ни слова, просто ждала, пока его силы иссякнут. Первое время она пыталась оправдываться, рассказывать о выступлениях, о том, как она устает, давая по двадцать—двадцать пять выходов в месяц, о том, что ее язва разыгрывается больше и больше, что с каждым разом петь ей все труднее и труднее…
А Хосе все упрекал и упрекал ее, что она недостаточно заботится о нем. И у Лидии перед глазами вставал измотанный переговорами с администрацией Луи, угрюмо-скупые директора, счета на лечение, заметки в прессе, что ла Фуэнте совсем потеряла совесть, запрашивая такие гонорары…
Хосе выдохся и замолчал, пронзительно глядя на нее. Долгая речь истощила его, и он тяжело закашлялся. Лидия смотрела на тщедушное, трясущееся от кашля тело, и ее охватывал знакомый страх: он больше не был тем Хосе, которого она знала и любила.
— Послушайте, — сказала Лидия наконец, — я прекрасно понимаю, что вы устали, что вы больны, но всякому терпению приходит конец. Я должна была это сделать еще два месяца назад. Сейчас я возьму и уйду. Мне абсолютно все равно, что вы находитесь в реанимации и что в данной ситуации лучше не ссориться. — Поняв жестокий намек, Хосе задохнулся от возмущения, но она не обратила на это внимания. — Можете считать меня бесчувственной, но я больше терпеть не намерена. Мне надоело. Я прихожу сюда, стараясь помочь вам. Быть может, реже, чем должна, но так получается. И сейчас я уйду. И у меня будет первый свободный вечер за год. Когда приду снова, не знаю. Но я очень надеюсь, что к тому времени вы поймете, что все вовсе не обязаны вам угождать.
Она выпустила его руку, и та мягко упала на постель. Лидия отошла к подоконнику. За стеклом разыгралась настоящая буря: ветер заставлял деревья сгибаться чуть ли не пополам, а они, в свою очередь, пытались сдержать его неуемную страсть. Вихрями вертелись разноцветные листья, наполняя темно-синие сумерки необыкновенными красками осени.
Листья летели мимо окна, словно лоскутки пестрой ткани, которую Лидия помнила из детства: мать часто делала пестрые заплаты, выглядевшие ужасно на черной одежде. Темно-зеленые, желтый, оранжевый, кирпично-красный — все эти краски смешивались в одну, в то же время оставаясь сами собою, по прихоти непризнанного художника-импрессиониста.
Лидия открыла папку с оплаченными счетами, предназначавшуюся для профессора Хауэра, и достала оттуда причудливо раскрашенный дубовый лист. Он прилетел к ней, когда она собиралась нажать на кнопку домофона, у самого входа на территорию клиники. Она прекрасно помнила, что дубы осенью желтеют, но листок пестрел красным, зеленым и коричневым назло всем законам природы. Она собиралась рассказать об этом Хосе, но, видимо, надо было сделать иначе.
— Я нашла этот листок за оградой, — сказала Лидия, оборачиваясь к Хосе, следившему за ней с кровати. — Думала поговорить с вами, рассказать, как снаружи, порадоваться осени… Я оставлю его здесь, на тумбочке. Если захотите, возьмете. От него все еще пахнет улицей, сыростью и холодом. А я ухожу.
— И иди! — крикнул Хосе запальчиво, приподнимаясь на подушках, но тут же с еле слышным стоном опускаясь обратно. — Уходи! Не мешай мне! И листок свой забери!
Но Лидия, не слушая очередную волну обвинений, положила лист на тумбочку, попрощалась и вышла. Ей не хотелось дожидаться, пока он выдохнется: за долгие годы дружбы она прекрасно усвоила, что говорить он может много и долго, даже если для этого почти нет сил.
— Лидия, — прошептал Хосе, силясь вытащить руку из-под одеяла. — Лидия…
— Я пришла, Хосе, — сказала она, подходя к кровати, сжимая ледяные пальцы и молясь, чтобы он не начал обвинять ее во всех смертных грехах хотя бы сегодня. — Вы хотели этого, и я пришла. Милли не сообщила мне, что произошло…
— Есть телефон, — немедленно заметил Хосе едко, и Лидия замолчала, лихорадочно соображая, что ответить. Она всегда терялась, когда он начинал говорить подобным тоном. Всю жизнь она считала, что Хосе мягкий, отзывчивый человек, но болезнь подкосила его — он стал раздражительным, мелочным, недовольным. Ей казалось, что его подменили — до того он не был похож на себя прежнего.
— Ты могла позвонить в регистратуру и попросить соединить с профессором, — капризно и обиженно продолжал тот. — Ты бы и сделала так, если бы хотела узнать, что со мной, если бы в самом деле беспокоилась. Но нет, тебе все равно, ты даже не вспоминаешь обо мне! Тебе наплевать, что я здесь буквально умираю! Ты не думаешь, что я, может быть, не могу ни читать, ни писать, ни петь? Ты не думаешь, что мне скучно? Если бы ты в самом деле волновалась, ты бы нашла способ прийти сюда, даже будучи сверхзанятой. А если у тебя нет времени, то нет, в первую очередь, желания.
Лидия стояла, потупившись. Не первый раз встречал он ее так, но всегда она впадала в ступор. Она не говорила ни слова, просто ждала, пока его силы иссякнут. Первое время она пыталась оправдываться, рассказывать о выступлениях, о том, как она устает, давая по двадцать—двадцать пять выходов в месяц, о том, что ее язва разыгрывается больше и больше, что с каждым разом петь ей все труднее и труднее…
А Хосе все упрекал и упрекал ее, что она недостаточно заботится о нем. И у Лидии перед глазами вставал измотанный переговорами с администрацией Луи, угрюмо-скупые директора, счета на лечение, заметки в прессе, что ла Фуэнте совсем потеряла совесть, запрашивая такие гонорары…
Хосе выдохся и замолчал, пронзительно глядя на нее. Долгая речь истощила его, и он тяжело закашлялся. Лидия смотрела на тщедушное, трясущееся от кашля тело, и ее охватывал знакомый страх: он больше не был тем Хосе, которого она знала и любила.
— Послушайте, — сказала Лидия наконец, — я прекрасно понимаю, что вы устали, что вы больны, но всякому терпению приходит конец. Я должна была это сделать еще два месяца назад. Сейчас я возьму и уйду. Мне абсолютно все равно, что вы находитесь в реанимации и что в данной ситуации лучше не ссориться. — Поняв жестокий намек, Хосе задохнулся от возмущения, но она не обратила на это внимания. — Можете считать меня бесчувственной, но я больше терпеть не намерена. Мне надоело. Я прихожу сюда, стараясь помочь вам. Быть может, реже, чем должна, но так получается. И сейчас я уйду. И у меня будет первый свободный вечер за год. Когда приду снова, не знаю. Но я очень надеюсь, что к тому времени вы поймете, что все вовсе не обязаны вам угождать.
Она выпустила его руку, и та мягко упала на постель. Лидия отошла к подоконнику. За стеклом разыгралась настоящая буря: ветер заставлял деревья сгибаться чуть ли не пополам, а они, в свою очередь, пытались сдержать его неуемную страсть. Вихрями вертелись разноцветные листья, наполняя темно-синие сумерки необыкновенными красками осени.
Листья летели мимо окна, словно лоскутки пестрой ткани, которую Лидия помнила из детства: мать часто делала пестрые заплаты, выглядевшие ужасно на черной одежде. Темно-зеленые, желтый, оранжевый, кирпично-красный — все эти краски смешивались в одну, в то же время оставаясь сами собою, по прихоти непризнанного художника-импрессиониста.
Лидия открыла папку с оплаченными счетами, предназначавшуюся для профессора Хауэра, и достала оттуда причудливо раскрашенный дубовый лист. Он прилетел к ней, когда она собиралась нажать на кнопку домофона, у самого входа на территорию клиники. Она прекрасно помнила, что дубы осенью желтеют, но листок пестрел красным, зеленым и коричневым назло всем законам природы. Она собиралась рассказать об этом Хосе, но, видимо, надо было сделать иначе.
— Я нашла этот листок за оградой, — сказала Лидия, оборачиваясь к Хосе, следившему за ней с кровати. — Думала поговорить с вами, рассказать, как снаружи, порадоваться осени… Я оставлю его здесь, на тумбочке. Если захотите, возьмете. От него все еще пахнет улицей, сыростью и холодом. А я ухожу.
— И иди! — крикнул Хосе запальчиво, приподнимаясь на подушках, но тут же с еле слышным стоном опускаясь обратно. — Уходи! Не мешай мне! И листок свой забери!
Но Лидия, не слушая очередную волну обвинений, положила лист на тумбочку, попрощалась и вышла. Ей не хотелось дожидаться, пока он выдохнется: за долгие годы дружбы она прекрасно усвоила, что говорить он может много и долго, даже если для этого почти нет сил.
Страница 2 из 3
