Фандом: Гарри Поттер. Пережив кризис в своих отношениях, Гарри и Северус наконец обрели счастье и покой. Но однажды на совершенно рядовом дежурстве в Гарри попадает странное и страшное проклятие…
Добавить в моё избранное
203 мин, 12 сек 10909
На четвертом курсе, на кладбище, когда Волдеморт пытал меня Круциатусом, у меня потом вот так же тряслись руки и ноги, а любое движение вызывало нестерпимую боль. Первым моим порывом было стянуть мантию и поспешить к нему на помощь, но затем я просто испугался. Я представил себе, что он со мной сделает, если я вторгнусь на его территорию и увижу его слабость. И я позорно сбежал. Я вернулся в гостиную Гриффиндора, объяснив недоумевающим Рону и Гермионе, что Снейпу было не до меня (в общем-то, в этом я почти не соврал!), и поэтому он перенес отработку на другое время.
В ту ночь я совсем не спал. Моя совесть вцепилась в меня мертвой хваткой и не желала отпускать.
«Ты бросил страдающего человека одного», — вопила она.
«Но это же Снейп!» — пытался отбиться я.
«Какая разница! Ты прекрасно знаешь, на чьей он стороне, откуда возвращался и почему был в таком виде! — не отступала она. — Ты обязан был помочь ему, даже если взамен он пустил бы в тебя Непростительное заклятие!»
Бой с собственной совестью я проиграл немилосердно, а на следующее утро, притащившись в Большой зал дико невыспавшимся и с головной болью, увидел его — бледного и с залегшими под глазами тенями, но абсолютно прямо восседавшего за преподавательским столом. Только, как я успел заметить, тарелка перед ним была совершенно пуста.
Сдвоенную пару ЗОТИ со слизеринцами в тот день тоже не отменили. Снейп вел урок как обычно, закончил тему об инферналах, задал написать эссе об этих «милашках» длиной не менее пятнадцати дюймов, а перед самым колоколом прошелся по ряду и остановился около нашей с Роном парты.
— Поттер, — сказал он тихим голосом, от которого у меня мурашки побежали по всему телу, — вас не было вчера на отработке. Явитесь ко мне сегодня. В это же время.
Он вернулся за свой стол, а я остался сидеть, впервые не найдя, что ему ответить, и невольно восхищаясь его мужеством. В отличие от других, я прекрасно понимал, ЧЕГО ему стоило весь этот день вести себя как ни в чем не бывало.
Вот, наверное, с тех пор это и началось. Именно после того дня я принялся исподволь приглядываться к мрачному, язвительному человеку, который ни словом, ни взглядом, ни единым жестом не выдал перенесенных накануне пыток. Я чувствовал, что, помимо уважения к его несомненной стойкости, во мне зарождалось нечто иное. Я стал замечать ту небрежную элегантность, с которой Снейп откидывал назад свои длинные черные волосы, больше не казавшиеся мне немытыми и сальными. Неожиданно для себя я вдруг увидел красоту его проницательных черных глаз в обрамлении густых ресниц и тонких, как будто вылепленных скульптором, кистей рук. Я с удивлением обнаружил, что его голос отныне не вгонял меня в ступор, а скорее завораживал, даже когда этим самым глубоким голосом он рявкнул на меня однажды на отработке:
— Я вам, Поттер, не девица, чтобы так на меня пялиться!
Я словно раздвоился: одна моя половина все еще не могла простить ему пяти с половиной лет непрерывных придирок и унижений, другая же — хотела… понять его. У меня уже не получалось его ненавидеть, и мне все чаще думалось, что и он вовсе не испытывает ко мне неприязни. Как там тогда сказал Симус? «Если бы вы друг друга так не ненавидели, можно было бы предположить, что между вами что-то есть»… И как бы это абсурдно и дико ни звучало, я чувствовал, что «что-то» действительно происходило. Со мной — так уж точно.
В последние месяцы семестра наши с ним отработки превратились в сплошное взаимное проявление стоицизма. Снейп не вставал из-за стола, чаще всего проверял и перечеркивал домашние работы ни в чем не повинных студентов, не поднимая головы от стопки пергаментов и не глядя на меня, только перо предательски дрожало в его руке. Хотя он с начала года вел ЗОТИ, отработки по-прежнему проходили у него в подземельях, и за это время я вычистил столько котлов и нарезал столько флоббер-червей, что хватило бы на всех зельеваров Британии.
Его всегдашняя невозмутимость дала трещину лишь однажды. Он внезапно встал из-за стола, подошел ко мне и, остановившись на безопасном расстоянии, сказал:
— Я хочу, чтобы вы уяснили это себе, Поттер. Как бы я ни относился к вам и что бы вы ни воображали о том, что испытываете по отношению ко мне, между нами ничего не может быть, пока…
— Пока вы остаетесь моим учителем, сэр? — тихо спросил я, утыкаясь взглядом в парту и смаргивая непрошеные слезы.
— Пока ВЫ остаетесь несовершеннолетним, — неожиданно мягко поправил меня он. — И, прошу вас, держите себя в руках на моих уроках. Не давайте мне повода назначить вам очередное наказание. Это одинаково тяжело и вам, по-видимому, и, представьте себе, мне. Можете идти…
До конца года другого случая поговорить нам не представилось. Я, как он и просил, отныне не нарывался на отработки. Он старался не отыгрываться на мне перед всем классом.
А потом… Потом он на моих глазах убил Дамблдора и сбежал.
В ту ночь я совсем не спал. Моя совесть вцепилась в меня мертвой хваткой и не желала отпускать.
«Ты бросил страдающего человека одного», — вопила она.
«Но это же Снейп!» — пытался отбиться я.
«Какая разница! Ты прекрасно знаешь, на чьей он стороне, откуда возвращался и почему был в таком виде! — не отступала она. — Ты обязан был помочь ему, даже если взамен он пустил бы в тебя Непростительное заклятие!»
Бой с собственной совестью я проиграл немилосердно, а на следующее утро, притащившись в Большой зал дико невыспавшимся и с головной болью, увидел его — бледного и с залегшими под глазами тенями, но абсолютно прямо восседавшего за преподавательским столом. Только, как я успел заметить, тарелка перед ним была совершенно пуста.
Сдвоенную пару ЗОТИ со слизеринцами в тот день тоже не отменили. Снейп вел урок как обычно, закончил тему об инферналах, задал написать эссе об этих «милашках» длиной не менее пятнадцати дюймов, а перед самым колоколом прошелся по ряду и остановился около нашей с Роном парты.
— Поттер, — сказал он тихим голосом, от которого у меня мурашки побежали по всему телу, — вас не было вчера на отработке. Явитесь ко мне сегодня. В это же время.
Он вернулся за свой стол, а я остался сидеть, впервые не найдя, что ему ответить, и невольно восхищаясь его мужеством. В отличие от других, я прекрасно понимал, ЧЕГО ему стоило весь этот день вести себя как ни в чем не бывало.
Вот, наверное, с тех пор это и началось. Именно после того дня я принялся исподволь приглядываться к мрачному, язвительному человеку, который ни словом, ни взглядом, ни единым жестом не выдал перенесенных накануне пыток. Я чувствовал, что, помимо уважения к его несомненной стойкости, во мне зарождалось нечто иное. Я стал замечать ту небрежную элегантность, с которой Снейп откидывал назад свои длинные черные волосы, больше не казавшиеся мне немытыми и сальными. Неожиданно для себя я вдруг увидел красоту его проницательных черных глаз в обрамлении густых ресниц и тонких, как будто вылепленных скульптором, кистей рук. Я с удивлением обнаружил, что его голос отныне не вгонял меня в ступор, а скорее завораживал, даже когда этим самым глубоким голосом он рявкнул на меня однажды на отработке:
— Я вам, Поттер, не девица, чтобы так на меня пялиться!
Я словно раздвоился: одна моя половина все еще не могла простить ему пяти с половиной лет непрерывных придирок и унижений, другая же — хотела… понять его. У меня уже не получалось его ненавидеть, и мне все чаще думалось, что и он вовсе не испытывает ко мне неприязни. Как там тогда сказал Симус? «Если бы вы друг друга так не ненавидели, можно было бы предположить, что между вами что-то есть»… И как бы это абсурдно и дико ни звучало, я чувствовал, что «что-то» действительно происходило. Со мной — так уж точно.
В последние месяцы семестра наши с ним отработки превратились в сплошное взаимное проявление стоицизма. Снейп не вставал из-за стола, чаще всего проверял и перечеркивал домашние работы ни в чем не повинных студентов, не поднимая головы от стопки пергаментов и не глядя на меня, только перо предательски дрожало в его руке. Хотя он с начала года вел ЗОТИ, отработки по-прежнему проходили у него в подземельях, и за это время я вычистил столько котлов и нарезал столько флоббер-червей, что хватило бы на всех зельеваров Британии.
Его всегдашняя невозмутимость дала трещину лишь однажды. Он внезапно встал из-за стола, подошел ко мне и, остановившись на безопасном расстоянии, сказал:
— Я хочу, чтобы вы уяснили это себе, Поттер. Как бы я ни относился к вам и что бы вы ни воображали о том, что испытываете по отношению ко мне, между нами ничего не может быть, пока…
— Пока вы остаетесь моим учителем, сэр? — тихо спросил я, утыкаясь взглядом в парту и смаргивая непрошеные слезы.
— Пока ВЫ остаетесь несовершеннолетним, — неожиданно мягко поправил меня он. — И, прошу вас, держите себя в руках на моих уроках. Не давайте мне повода назначить вам очередное наказание. Это одинаково тяжело и вам, по-видимому, и, представьте себе, мне. Можете идти…
До конца года другого случая поговорить нам не представилось. Я, как он и просил, отныне не нарывался на отработки. Он старался не отыгрываться на мне перед всем классом.
А потом… Потом он на моих глазах убил Дамблдора и сбежал.
Страница 30 из 55
