Проклятие. Бойся страхов своих

И ненависть к нему опять должна была поднять во мне свою змеиную голову, но… Этого не произошло. Он при мне хладнокровно послал Аваду Кедавру в человека, которого я, наверное, даже любил и уж точно безмерно уважал (это уже много позже я понял, как сильно манипулировал мной Дамблдор и насколько он мне лгал), а я не мог испытывать к Снейпу отвращения! Его поносили все кому ни лень, от него зачаровали дом на площади Гриммо, в каждом выпуске «Поттеровского дозора» на него выливали ведро грязи. А я скитался по лесам в поисках крестражей вместе с Роном и Гермионой и против всех законов логики влюблялся в него все больше. Он все еще оставался убийцей Дамблдора для всех и для меня в том числе, и это терзало и рвало на части мою душу не хуже крестражей Волдеморта. Я сходил с ума и злился на самого себя и окружающих. И уж, конечно, никому об этом не рассказывал, даже Гермионе. Однажды я чуть не ударил Рона, назвавшего Снейпа грязным слизеринским убийцей…

Когда в мои руки самым непостижимым образом попал меч Гриффиндора, мне показалось, что Северус где-то рядом, и я едва не бросился разыскивать его, но со мной снова был вернувшийся после страшной ссоры Рон, а также крестраж, который мы обязаны были уничтожить…

Весь тот год я делал только то, что должен! Даже когда нашел Северуса умирающим в луже собственной крови! Кому какое дело до моего сердца, которое молило меня остаться с ним!

Мой долг перед магическим сообществом никто не отменял, поэтому я наложил на его разорванное горло кровеостанавливающее заклинание, взял из коченеющих пальцев флакончик с воспоминаниями и отправился исполнять это трижды клятое пророчество.

Просматривая его воспоминания в думосборе, я сразу догадался, что часть из них, особенно те, в которых он до сих пор якобы любил мою мать, подделка. Я предполагал, что львиную долю этих воспоминаний он показал мне по распоряжению Дамблдора. Зато там было одно очень важное для меня и явно подлинное…

Северус спускается в подземелья. Его походка выдает усталость, она потеряла былую стремительность. Он заходит в свои комнаты, садится за письменный стол и придвигает к себе пачку пергаментов, но вместо того, чтобы проверять работы, снова и снова выводит на бумаге мое имя. Потом, как будто очнувшись, мановением руки стирает написанное, призывает из шкафа бутыль с огневиски, наполняет стоящий на столе стакан, залпом выпивает его и откидывает голову на спинку кресла. «Вот так вот, Гарри, — говорит он глухим голосом, обращаясь в пустоту, — ты, наверное, и сам уже все понял… Однако теперь это не имеет никакого смысла. Наши желания… Наши глупые мечты… Я хочу, чтобы ты жил, слышишь?! Хочу, чтобы ты любил! И чтобы любили тебя! Иди и не оглядывайся! Мне все равно не пережить эту войну!»

Как все же хорошо, что он ошибся! Я пошел в лес на встречу с Волдемортом и собственной смертью. И когда красноглазый маньяк навел на меня бузинную палочку, я думал только о Северусе и даже не почувствовал ударившую в грудь Аваду Кедавру. Так что любовь, видимо, второй раз спасла мне жизнь…

… Ab ovo (лат.) — в буквальном переводе «с яйца». Устойчивый фразеологический оборот, обозначающий «с самого начала».

Глава 13. Гарри. Надежда умирает последней

Все происходившее дальше я помнил словно в замедленной съемке. Финальную битву с Волдемортом. Его палочку, летящую ко мне по воздуху. Обезображенный труп самого страшного волшебника последнего столетия, бесформенной грудой лежащий на полу, точно тряпичная кукла. Меня, несущегося со всех ног к Визжащей хижине и застывающего как вкопанный перед грудой дымящихся обломков, в которую она превратилась «благодаря» чьему-то шальному проклятию.

Я думал, что мое сердце не выдержит и разорвется, пока — кашляя, задыхаясь и срывая ногти на руках — я откапывал Северуса из-под горы тлеющих досок, напрочь забыв о волшебной палочке.

Я звал его, как будто это могло что-либо изменить, я кричал и требовал, я молил его держаться и не умирать. И когда я наконец вытащил его на свежий воздух и обнаружил, что каким-то непостижимым чудом он еще дышит, у меня градом полились слезы облегчения и никак не получалось успокоиться, даже когда вызванные мной колдомедики забрали чуть живого Северуса в Святого Мунго.

Две недели я жил в больничном коридоре. Мне предлагали кровать в комнате отдыха целителей, но я отказывался. Я боялся, что если отойду от палаты дольше, чем на пять минут, то вернувшись, найду его койку пустой, а в больничном листе — проставленные час и дату смерти. Поэтому я спал, сидя на стуле у двери — после наших почти годичных странствий в поисках крестражей это были практически королевские условия.

Гораздо тяжелее оказалось ждать, бросаться с вопросами на каждого выходившего от Северуса целителя и получать в ответ лишь поджатые губы и отрицательный кивок головой. «Безнадежен», — десятки раз за эти недели слышал я.