Фандом: Ориджиналы. Юный цветочный эльф, никак не вписывающийся в свое суровое общество, пошел ва-банк самым необычным путем.
Добавить в моё избранное
9 мин, 48 сек 9916
Тот хоботок, что поглаживал ему зад, вдруг резко ткнулся внутрь и тоже влил жидкость. Машал решил было, что всё — но боги лишь готовили его, заставляли расслабиться, и им — видит само Солнце — это удалось.
В тело входило всё больше и больше, но теперь Машал не мог и думать о сопротивлении. Всё тело сладко ныло, горло буквально горело, а от медленно вползающего ребристого хоботка он уже не знал, как извернуться. Хоботок, мучивший ему член, расслабился, отпустил — и тоже начал протискиваться внутрь, в зад, то и дело цепляя выступами. В его бедный зад, кажется, можно было уже кулак просунуть, но боли не было, только резкие, странные рывки распирающего удовольствия, особенно когда выступы задевали… что-то. Машал не знал, что, он просто всхлипывал и сам отчаянно дёргал член, и сам насаживался на тот хоботок, который свился уже в тугой жгут во рту. Приходилось беспомощно раскрывать рот, запрокидывать голову, и тогда он заполнял спереди всё целиком, а сзади тоже заполняло, извивалось, вползало, так, что в какой-то миг Машал почувствовал движение снаружи живота. Он просто прижал ладонь, поскулив от возбуждения, и теперь чётко ощущал, как внутри, прямо под пупком, скользят толстые жгуты, переплетаясь, растягивая его, почти разрывая, но только проскальзывая ещё глубже.
Ночь скользила к раннему свету, когда двое из трёх богов удовлетворились им. Сначала один вытянул хоботок и раскрыл угольно-чёрные крылья — Машал даже не смог сделать жеста уважения, бессильно распластавшись. Он уже дважды выплескивался, но только зря елозил животом в собственном семени, богам этого было мало. Длинный хоботок второго бога, уходящий куда-то в глубину тела, едва не в желудок уже забравшийся, вдруг напрягся, стал жёстким, и Машал с рыданием выплеснул ещё несколько капель. Жёсткость сменилась наполненностью, слишком много, слишком… Хоботок потянулся назад, и Машал принял это с недостойным всхлипом облегчения. Тот бог, что никак не оставлял в покое его гудящий от удовольствия рот, тоже выдернул хоботок — и сладкий нектар брызнул Машалу на лицо. Бог благодарил его? Кто знает. Машал точно не знал, он сейчас и шевелиться не мог, провожая взглядом мелькающие алые пятна. Они быстро пропали из виду, и он теперь лежал на виду, в любовном узоре, в брызгах нектара, ощущая, как он струится между ног, смешиваясь с семенем.
Машал с трудом поднял крылья, подтянул ноги, как учила его сестра Моэм, и притворился совершенно отсутствующим — до тех пор пока лист, и заодно его спину, не начало пригревать утренним солнцем.
Самые опасные ночные твари уже ушли спать, а самые жуткие дневные — не проснулись. Надо уходить. Машал, с трудом передвигая ногами, подполз к самому краю листа — и засомневался, сможет ли сейчас лететь, если встать-то не может. Пришлось делать то, за что его вечно ругали воспитатели-мужчины — придумывать штуки. Несколько сплетенных волокон и пара сухих веточек дали опору его телу, петли из нитей, выдранных прямо из поверхности листа, помогли доползти до земли. На четырёх ногах он двигался медленно — но хоть как-то. Две свои, две деревянные, прямо как муравей.
На этой дороге муравьев не водилось, к счастью, разве что случайный разведчик забежит. Машал не чувствовал себя бойцом. Он себя вообще никак не чувствовал — низ живота едва ощущался, в горле все ещё было как льдом залито после такого посвящения. Наверное, дома его уже хватились и даже обрадовались, что самый нелепый из сыновей пропал.
Машал полз и жалел себя, но с пути не сворачивал, и стрёкот крыльев заставил его поднять голову.
— Младший! — Сама сестра, Защитница Моэм, пикировала с неба.
Она и не дала ему рухнуть на колени, поймав за плечо стальной хваткой. Приподняла — легко, как ребёнка, осмотрела. Ещё две защитницы рангом пониже опустились чуть в стороне, давая ей право разобраться с недостойным мальчишкой своего тона Фиоль.
Не говоря ни слова, она подхватила его на руки и понесла вперёд, даже не утруждаясь отматыванием костылей.
Машал с трудом вникал, что происходит. Пусть его дважды обливали водой, пусть его с руганью отмыли от чужих узоров — да, это он помнил, и всё равно не мог собраться и прислушаться к голосам. Весь женский тон Фиоль собрался, и даже Верховная Мать и её Матери, гневно кричащие то друг на друга, то на Машала, то на неколебимо стоящую рядом Моэм. Сестра не шевелилась, не поддавалась на провокации, и Машал малодушно позволил ей решать, что с ним будет. Изгнание, казнь, жертвоприношение… всё, что так пугало, теперь растворилось где-то далеко, будто сладкий нектар жутких чёрных богов сделал его почти неуязвимым.
Верховная Мать тоже не шевелилась, и смотреть на неё было проще всего. Огромная, древняя, как старые зеленые горы на юге, вся изрытая следами посвящений и давних битв, округлая, она была одета лишь в длинную повязку, скрывающую изуродованное многими детьми лоно. Она внимательно смотрела на Моэм, и это тоже было хорошо — её взгляд был, словно чёрное пятно омута в реке, не отвести глаз.
В тело входило всё больше и больше, но теперь Машал не мог и думать о сопротивлении. Всё тело сладко ныло, горло буквально горело, а от медленно вползающего ребристого хоботка он уже не знал, как извернуться. Хоботок, мучивший ему член, расслабился, отпустил — и тоже начал протискиваться внутрь, в зад, то и дело цепляя выступами. В его бедный зад, кажется, можно было уже кулак просунуть, но боли не было, только резкие, странные рывки распирающего удовольствия, особенно когда выступы задевали… что-то. Машал не знал, что, он просто всхлипывал и сам отчаянно дёргал член, и сам насаживался на тот хоботок, который свился уже в тугой жгут во рту. Приходилось беспомощно раскрывать рот, запрокидывать голову, и тогда он заполнял спереди всё целиком, а сзади тоже заполняло, извивалось, вползало, так, что в какой-то миг Машал почувствовал движение снаружи живота. Он просто прижал ладонь, поскулив от возбуждения, и теперь чётко ощущал, как внутри, прямо под пупком, скользят толстые жгуты, переплетаясь, растягивая его, почти разрывая, но только проскальзывая ещё глубже.
Ночь скользила к раннему свету, когда двое из трёх богов удовлетворились им. Сначала один вытянул хоботок и раскрыл угольно-чёрные крылья — Машал даже не смог сделать жеста уважения, бессильно распластавшись. Он уже дважды выплескивался, но только зря елозил животом в собственном семени, богам этого было мало. Длинный хоботок второго бога, уходящий куда-то в глубину тела, едва не в желудок уже забравшийся, вдруг напрягся, стал жёстким, и Машал с рыданием выплеснул ещё несколько капель. Жёсткость сменилась наполненностью, слишком много, слишком… Хоботок потянулся назад, и Машал принял это с недостойным всхлипом облегчения. Тот бог, что никак не оставлял в покое его гудящий от удовольствия рот, тоже выдернул хоботок — и сладкий нектар брызнул Машалу на лицо. Бог благодарил его? Кто знает. Машал точно не знал, он сейчас и шевелиться не мог, провожая взглядом мелькающие алые пятна. Они быстро пропали из виду, и он теперь лежал на виду, в любовном узоре, в брызгах нектара, ощущая, как он струится между ног, смешиваясь с семенем.
Машал с трудом поднял крылья, подтянул ноги, как учила его сестра Моэм, и притворился совершенно отсутствующим — до тех пор пока лист, и заодно его спину, не начало пригревать утренним солнцем.
Самые опасные ночные твари уже ушли спать, а самые жуткие дневные — не проснулись. Надо уходить. Машал, с трудом передвигая ногами, подполз к самому краю листа — и засомневался, сможет ли сейчас лететь, если встать-то не может. Пришлось делать то, за что его вечно ругали воспитатели-мужчины — придумывать штуки. Несколько сплетенных волокон и пара сухих веточек дали опору его телу, петли из нитей, выдранных прямо из поверхности листа, помогли доползти до земли. На четырёх ногах он двигался медленно — но хоть как-то. Две свои, две деревянные, прямо как муравей.
На этой дороге муравьев не водилось, к счастью, разве что случайный разведчик забежит. Машал не чувствовал себя бойцом. Он себя вообще никак не чувствовал — низ живота едва ощущался, в горле все ещё было как льдом залито после такого посвящения. Наверное, дома его уже хватились и даже обрадовались, что самый нелепый из сыновей пропал.
Машал полз и жалел себя, но с пути не сворачивал, и стрёкот крыльев заставил его поднять голову.
— Младший! — Сама сестра, Защитница Моэм, пикировала с неба.
Она и не дала ему рухнуть на колени, поймав за плечо стальной хваткой. Приподняла — легко, как ребёнка, осмотрела. Ещё две защитницы рангом пониже опустились чуть в стороне, давая ей право разобраться с недостойным мальчишкой своего тона Фиоль.
Не говоря ни слова, она подхватила его на руки и понесла вперёд, даже не утруждаясь отматыванием костылей.
Машал с трудом вникал, что происходит. Пусть его дважды обливали водой, пусть его с руганью отмыли от чужих узоров — да, это он помнил, и всё равно не мог собраться и прислушаться к голосам. Весь женский тон Фиоль собрался, и даже Верховная Мать и её Матери, гневно кричащие то друг на друга, то на Машала, то на неколебимо стоящую рядом Моэм. Сестра не шевелилась, не поддавалась на провокации, и Машал малодушно позволил ей решать, что с ним будет. Изгнание, казнь, жертвоприношение… всё, что так пугало, теперь растворилось где-то далеко, будто сладкий нектар жутких чёрных богов сделал его почти неуязвимым.
Верховная Мать тоже не шевелилась, и смотреть на неё было проще всего. Огромная, древняя, как старые зеленые горы на юге, вся изрытая следами посвящений и давних битв, округлая, она была одета лишь в длинную повязку, скрывающую изуродованное многими детьми лоно. Она внимательно смотрела на Моэм, и это тоже было хорошо — её взгляд был, словно чёрное пятно омута в реке, не отвести глаз.
Страница 2 из 3
