Фандом: Гарри Поттер. Грейвз обнаружил себя сидящим на стуле с пустым стаканом в руке. Это было, мать вашу, очень изобретательно: сначала заставлять пить сыворотку правды, а потом возвращать в сознание и наслаждаться допросом. Грейвз начинал понимать, что недооценивал Гриндевальда. Очень, очень большая ошибка.
Добавить в моё избранное
43 мин, 26 сек 9413
Подумаешь, нежный какой. Соберись. Подумай как следует — что-нибудь да найдёшь.
— Не найдёшь, — рассеянно сказал Гриндевальд. — У тебя нет выхода. Мне больше не нужно твоё сотрудничество. Пойми, Перси… — он смотрел в огонь, склонив голову набок. — Мне просто нравится смотреть, как ты корчишься.
Грейвзу совершенно не хотелось прибегать к этому варианту, но других он уже не представлял. Остров был маленьким. Даже в ясную погоду он не видел на горизонте земли. Корабли не ходили мимо. Волны накатывали на берег крупные, морские. Деваться отсюда было некуда.
Он разбил окно. Выбрал осколок покрупнее, с бритвенными краями. Гриндевальд не сможет им притворяться, если притворяться будет некем. Грейвз закатал оба рукава, выдохнул и полоснул по руке.
Гриндевальд появился в доме через минуту, сжимая в скользких окровавленных ладонях палочку.
— Какая ж ты сука, Перси… Я тебе доверял! Свободу оставил!
Грейвз сидел под окном и ухмылялся от слабости.
— Доверчивый ты слишком, Геллерт. А я так надеялся, что опоздаешь…
Он вытянул руку, с которой капало красное. Помедлил, набираясь сил произнести заклинание — чтобы добить себя болевым шоком. Он потерял много крови, но ещё недостаточно много, чтобы умереть. Слишком глубоко поранил левую руку стеклом, так что правую как следует распороть не сумел. Эх, Персиваль, даже сдохнуть не можешь…
Тело сопротивлялось, помня о боли, он повторял про себя слова заклинания, но не мог их произнести. Гриндевальд наставил на него палочку, бормоча исцеляющие заклятья. Грейвз смотрел на него и уже в полубреду думал — вот как я сейчас, значит, выгляжу… Бледный, в кровище, глаза безумные.
— Не надейся, что я позволю тебе сбежать, — как сквозь вату, услышал он, отключаясь. — Будешь у меня овощем, персик.
После этого игры кончились. Гриндевальд держал его под сонными заклятиями, приводя в себя только для новых допросов. Кажется, он кого-то к нему приставил, кто ухаживал за ним, пока Грейвз был без сознания. Иногда он открывал глаза, чувствуя голод и жажду, иногда — не чувствуя. Неизменными были только три вещи. Сквозняк из окна за правым плечом. Руки, скованные за спиной. И бесконечно повторяющаяся фраза:
— Расскажи мне…
— Расскажи…
— Расскажи мне…
Грейвз рассказывал только под Веритасерумом. Гриндевальд приносил служебные документы, зачитывал, спрашивал совета. Ковырялся в прошлом. Никогда больше не менял личину. Иногда садился перед Грейвзом на стул, смотрел на него, усмехаясь сдержанно, по-грейвзовски, и говорил:
— Я — это ты, Перси. Посмотри. Мы же совсем одинаковые.
У него был голос Грейвза, улыбка Грейвза, интонации Грейвза.
— Привет, Геллерт, — говорил иногда Гриндевальд и трепал его по щеке. — Ну, как мы сегодня? Поболтаем?
Он перенял манеру говорить — с усмешкой, короткими фразами, чуть щуря глаза. Со скупым юмором.
— Представляешь, приходит ко мне этот Картер, виноватый, как побитый тапочком спаниэль, — говорил Гриндевальд, задирая чуть вверх уголок рта, и Грейвз смотрел на него, уже с трудом понимая, кто из них — настоящий. — Ну, ты его помнишь, он таскает сводки из Отдела предсказаний и аналитики. И говорит, что в ближайшее время предсказаний не будет, потому что хрустальные шары показывают аналитикам какие-то фривольности. Именно в этот момент, чёрт возьми, мимо моего кабинета проходит Абернети — ну, этот, неисправимый. По-моему, если завтра начнётся конец света, он всё равно придёт на работу отглаженным начиная с пробора, и сильно удивится, если никого не застанет на месте. Так вот, Абернети слышит, что говорит Картер, алеет и мужественно идёт дальше, хотя я так и вижу, что его тянет затаиться и послушать. Ты бы видел его лицо! Вытянулось, как у тюленя, он чуть уши у меня под дверью не оставил, — Гриндевальд изображал Абернети и тихо смеялся.
Грейвз смотрел на него и отрешённо думал: мне надо чаще улыбаться, мне идёт…
— Знаешь, я начинаю всерьёз проникаться твоим положением, — сказал Гриндевальд, сунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках. — До такой степени, что мне тоже хочется тебе что-нибудь рассказать… Что-нибудь личное, понимаешь? Сокровенное. Хочешь?
— Я хочу, чтобы ты сдох, — сказал Грейвз. Наклонив голову, почесал щёку о плечо. Оно привычно ныло от движения.
Гриндевальд прошёлся по комнате от окна к двери и обратно, покусывая губу. Встал, прислонившись задом к подоконнику.
— Я хочу рассказать тебе сказку, — сказал он. — Жил-был мальчик. Однажды.
Он задумчиво наклонил голову и поправился:
— Однажды, давным-давно, жил один мальчик. У него не было мамы, был только отец, который его очень любил. Они жили вместе, охотились, удили рыбу… Мальчик знал, что у его отца в глазах есть крапинки, похожие на созвездие. Что когда он курит трубку, он держит её зубами с правой стороны.
— Не найдёшь, — рассеянно сказал Гриндевальд. — У тебя нет выхода. Мне больше не нужно твоё сотрудничество. Пойми, Перси… — он смотрел в огонь, склонив голову набок. — Мне просто нравится смотреть, как ты корчишься.
Грейвзу совершенно не хотелось прибегать к этому варианту, но других он уже не представлял. Остров был маленьким. Даже в ясную погоду он не видел на горизонте земли. Корабли не ходили мимо. Волны накатывали на берег крупные, морские. Деваться отсюда было некуда.
Он разбил окно. Выбрал осколок покрупнее, с бритвенными краями. Гриндевальд не сможет им притворяться, если притворяться будет некем. Грейвз закатал оба рукава, выдохнул и полоснул по руке.
Гриндевальд появился в доме через минуту, сжимая в скользких окровавленных ладонях палочку.
— Какая ж ты сука, Перси… Я тебе доверял! Свободу оставил!
Грейвз сидел под окном и ухмылялся от слабости.
— Доверчивый ты слишком, Геллерт. А я так надеялся, что опоздаешь…
Он вытянул руку, с которой капало красное. Помедлил, набираясь сил произнести заклинание — чтобы добить себя болевым шоком. Он потерял много крови, но ещё недостаточно много, чтобы умереть. Слишком глубоко поранил левую руку стеклом, так что правую как следует распороть не сумел. Эх, Персиваль, даже сдохнуть не можешь…
Тело сопротивлялось, помня о боли, он повторял про себя слова заклинания, но не мог их произнести. Гриндевальд наставил на него палочку, бормоча исцеляющие заклятья. Грейвз смотрел на него и уже в полубреду думал — вот как я сейчас, значит, выгляжу… Бледный, в кровище, глаза безумные.
— Не надейся, что я позволю тебе сбежать, — как сквозь вату, услышал он, отключаясь. — Будешь у меня овощем, персик.
После этого игры кончились. Гриндевальд держал его под сонными заклятиями, приводя в себя только для новых допросов. Кажется, он кого-то к нему приставил, кто ухаживал за ним, пока Грейвз был без сознания. Иногда он открывал глаза, чувствуя голод и жажду, иногда — не чувствуя. Неизменными были только три вещи. Сквозняк из окна за правым плечом. Руки, скованные за спиной. И бесконечно повторяющаяся фраза:
— Расскажи мне…
— Расскажи…
— Расскажи мне…
Грейвз рассказывал только под Веритасерумом. Гриндевальд приносил служебные документы, зачитывал, спрашивал совета. Ковырялся в прошлом. Никогда больше не менял личину. Иногда садился перед Грейвзом на стул, смотрел на него, усмехаясь сдержанно, по-грейвзовски, и говорил:
— Я — это ты, Перси. Посмотри. Мы же совсем одинаковые.
У него был голос Грейвза, улыбка Грейвза, интонации Грейвза.
— Привет, Геллерт, — говорил иногда Гриндевальд и трепал его по щеке. — Ну, как мы сегодня? Поболтаем?
Он перенял манеру говорить — с усмешкой, короткими фразами, чуть щуря глаза. Со скупым юмором.
— Представляешь, приходит ко мне этот Картер, виноватый, как побитый тапочком спаниэль, — говорил Гриндевальд, задирая чуть вверх уголок рта, и Грейвз смотрел на него, уже с трудом понимая, кто из них — настоящий. — Ну, ты его помнишь, он таскает сводки из Отдела предсказаний и аналитики. И говорит, что в ближайшее время предсказаний не будет, потому что хрустальные шары показывают аналитикам какие-то фривольности. Именно в этот момент, чёрт возьми, мимо моего кабинета проходит Абернети — ну, этот, неисправимый. По-моему, если завтра начнётся конец света, он всё равно придёт на работу отглаженным начиная с пробора, и сильно удивится, если никого не застанет на месте. Так вот, Абернети слышит, что говорит Картер, алеет и мужественно идёт дальше, хотя я так и вижу, что его тянет затаиться и послушать. Ты бы видел его лицо! Вытянулось, как у тюленя, он чуть уши у меня под дверью не оставил, — Гриндевальд изображал Абернети и тихо смеялся.
Грейвз смотрел на него и отрешённо думал: мне надо чаще улыбаться, мне идёт…
— Знаешь, я начинаю всерьёз проникаться твоим положением, — сказал Гриндевальд, сунув руки в карманы и покачиваясь на каблуках. — До такой степени, что мне тоже хочется тебе что-нибудь рассказать… Что-нибудь личное, понимаешь? Сокровенное. Хочешь?
— Я хочу, чтобы ты сдох, — сказал Грейвз. Наклонив голову, почесал щёку о плечо. Оно привычно ныло от движения.
Гриндевальд прошёлся по комнате от окна к двери и обратно, покусывая губу. Встал, прислонившись задом к подоконнику.
— Я хочу рассказать тебе сказку, — сказал он. — Жил-был мальчик. Однажды.
Он задумчиво наклонил голову и поправился:
— Однажды, давным-давно, жил один мальчик. У него не было мамы, был только отец, который его очень любил. Они жили вместе, охотились, удили рыбу… Мальчик знал, что у его отца в глазах есть крапинки, похожие на созвездие. Что когда он курит трубку, он держит её зубами с правой стороны.
Страница 10 из 13
