Фандом: Гарри Поттер. Грейвз обнаружил себя сидящим на стуле с пустым стаканом в руке. Это было, мать вашу, очень изобретательно: сначала заставлять пить сыворотку правды, а потом возвращать в сознание и наслаждаться допросом. Грейвз начинал понимать, что недооценивал Гриндевальда. Очень, очень большая ошибка.
Добавить в моё избранное
43 мин, 26 сек 9414
Что когда он смеётся, у его глаз собираются морщинки, как лучики…
— Хуючики, — хрипло сказал Грейвз. — Говно твоя сказка. Давай лучше я тебе ещё раз расскажу, как дрочил, а то тебя слушать невозможно.
Нет, серьёзно. Невозможно выворачивать другому человеку свои нежно лелеемые фантазии, слушать, как он ржёт над ними — и каждый раз кровоточить. Грейвз быстро учился. Как бы ни было омерзительно и от себя, и от него, хотя больше всего от себя — в общем, Гриндевальд зря не менял облик, постоянно оставаясь «Грейвзом», потому что настоящий Грейвз столько лет полировал свой цинизм, что сейчас ему было даже приятно давать свободу внутреннему голосу и высказывать — себе — в лицо всё то, что раньше он говорил лишь мысленно. Это даже… освобождало.
— Однажды злой колдун похитил отца, — невозмутимо продолжил Гриндевальд. — И мальчик отправился его искать. Он долго шёл, пока наконец не добрался до старой хижины, где колдун держал его отца в заточении. Колдун сказал мальчику: я отпущу твоего папу, если ты узнаешь его. Сотворил ужасное колдовство — и мальчик увидел десять одинаковых мужчин, каждый из которых был как две капли воды похож на его отца. У каждого были созвездия в глазах, у каждого были лучики возле глаз… Но только один из них был настоящим.
— Разбуди, когда кто-нибудь в твоей сказке начнёт дрочить, — Грейвз встряхнул головой, прогоняя остатки дурмана, и закрыл глаза. — Или колдун… или десять мужиков. Или когда десять мужиков соберутся выебать колдуна.
— Колдун сказал, что если мальчик не узнает своего отца, тот навечно останется у него в рабстве, — продолжил Гриндевальд, глядя в пол. — Но мальчик посмотрел на них и показал пальцем: вот мой отец. Он узнал безошибочно, потому что ему подсказало сердце. Потому что ни у кого из других мужчин, похожих на его папу, не было таких глаз и такой улыбки. И тогда чары развеялись, отец обнял мальчика, и они покинули логово колдуна.
— И остался колдун недроченым, — ухмыляясь, сказал Грейвз. — И приходилось ему обходиться то левой рукой, то правой.
— Твои детишки, — Гриндевальд выудил из кармана портсигар с его монограммой и взял сигарету, — то есть, твои коллеги, конечно — они ничего не заметили. Зря ты держал их на расстоянии. Может, этот уродец, про которого ты говорил — Лоренц или Лоуренс, как его там — наверное, он бы узнал. Если б был жив, — он взмахнул сигаретой и улыбнулся. — Но вот беда, его убил как раз выпускник Дурмштранга. Видишь — не надо недооценивать нашу школу, мы хорошо работаем.
— Ага, только недолго, — сказал Грейвз и облизнул сухие губы. Страшно хотелось пить. — Ты не забывай, что потом я убил этого любителя искусств без всякой магии. Сделал из его рожи картину соплями и кровью — Пикассо бы обзавидовался. А из тебя сделаю «Маленькую мечту в красном» Кандинского. И повешу в своём музее рядом с оригиналом.
Гриндевальд молча улыбался, глядя на него, и курил.
— Никогда не думал, что скажу это, но представь — в твоём случае любовь бы тебя спасла. Эта твоя жаба, Лоуренс — он бы понял, что я — не ты. Кстати, видел я его портрет, — Гриндевальд поморщился, — не представляю, как у тебя на это встало. Что он, что этот твой Криденс — да что с тобой не так, Перси? — с почти естественным сочувствием спросил он. — Красивые тебя не любят? Или ты западаешь на убогих, чтобы на их фоне выглядеть ещё ослепительнее? Это что, крайняя степень неуверенности в себе?
— Тебе не понять, — Грейвз усмехнулся.
— Трахать уродцев — это как есть подпорченную еду, — тот пожал плечами. — Если ты очень голоден и другой нет — можно зажать нос и постараться сдержать тошноту. Но зачем?
Он выдохнул дым и спокойно продолжил:
— Ты думал, если ты всех оттолкнёшь от себя, ты всех спасёшь. Посвятишь себя карьере, работе… стране. Целиком, без остатка. Ты думал, одиночество тебя защитит. Перси, Перси… Знаешь, почему никто никогда не заметит подмену? Потому что тебя нет.
Гриндевальд улыбался, глядя ему в глаза.
— Ты — оболочка. Что под ней — не знает никто. Кроме меня, конечно. Чтобы притвориться тобой, мне не нужны были твои детские страхи, твои фантазии, все эти детали твоих отношений с коллегами, которые ты мне так охотно выкладывал. Чтобы стать тобой, мне нужно было просто одеться, как ты, и порепетировать выражение лица. И всё, — он пожал плечами. — Да, вот так просто. Ты думал, ты сложный? Прости, но это не так. Ты скучный. Предсказуемый. Безликий. Если никто ничего не понял… может быть, тебя вообще нет?
Грейвз смотрел на него, стараясь не верить. Повторяя себе, что Гриндевальд просто наслаждается пыткой, перебирая разные инструменты. Может быть, мстит за сопротивление. Может быть, он просто утончённый садист и ему не интересны мучения тела — ему нравится медленно сводить с ума и наблюдать, как человек постепенно теряет рассудок. Стоило признать — Гриндевальд делал это изящно.
— Хуючики, — хрипло сказал Грейвз. — Говно твоя сказка. Давай лучше я тебе ещё раз расскажу, как дрочил, а то тебя слушать невозможно.
Нет, серьёзно. Невозможно выворачивать другому человеку свои нежно лелеемые фантазии, слушать, как он ржёт над ними — и каждый раз кровоточить. Грейвз быстро учился. Как бы ни было омерзительно и от себя, и от него, хотя больше всего от себя — в общем, Гриндевальд зря не менял облик, постоянно оставаясь «Грейвзом», потому что настоящий Грейвз столько лет полировал свой цинизм, что сейчас ему было даже приятно давать свободу внутреннему голосу и высказывать — себе — в лицо всё то, что раньше он говорил лишь мысленно. Это даже… освобождало.
— Однажды злой колдун похитил отца, — невозмутимо продолжил Гриндевальд. — И мальчик отправился его искать. Он долго шёл, пока наконец не добрался до старой хижины, где колдун держал его отца в заточении. Колдун сказал мальчику: я отпущу твоего папу, если ты узнаешь его. Сотворил ужасное колдовство — и мальчик увидел десять одинаковых мужчин, каждый из которых был как две капли воды похож на его отца. У каждого были созвездия в глазах, у каждого были лучики возле глаз… Но только один из них был настоящим.
— Разбуди, когда кто-нибудь в твоей сказке начнёт дрочить, — Грейвз встряхнул головой, прогоняя остатки дурмана, и закрыл глаза. — Или колдун… или десять мужиков. Или когда десять мужиков соберутся выебать колдуна.
— Колдун сказал, что если мальчик не узнает своего отца, тот навечно останется у него в рабстве, — продолжил Гриндевальд, глядя в пол. — Но мальчик посмотрел на них и показал пальцем: вот мой отец. Он узнал безошибочно, потому что ему подсказало сердце. Потому что ни у кого из других мужчин, похожих на его папу, не было таких глаз и такой улыбки. И тогда чары развеялись, отец обнял мальчика, и они покинули логово колдуна.
— И остался колдун недроченым, — ухмыляясь, сказал Грейвз. — И приходилось ему обходиться то левой рукой, то правой.
— Твои детишки, — Гриндевальд выудил из кармана портсигар с его монограммой и взял сигарету, — то есть, твои коллеги, конечно — они ничего не заметили. Зря ты держал их на расстоянии. Может, этот уродец, про которого ты говорил — Лоренц или Лоуренс, как его там — наверное, он бы узнал. Если б был жив, — он взмахнул сигаретой и улыбнулся. — Но вот беда, его убил как раз выпускник Дурмштранга. Видишь — не надо недооценивать нашу школу, мы хорошо работаем.
— Ага, только недолго, — сказал Грейвз и облизнул сухие губы. Страшно хотелось пить. — Ты не забывай, что потом я убил этого любителя искусств без всякой магии. Сделал из его рожи картину соплями и кровью — Пикассо бы обзавидовался. А из тебя сделаю «Маленькую мечту в красном» Кандинского. И повешу в своём музее рядом с оригиналом.
Гриндевальд молча улыбался, глядя на него, и курил.
— Никогда не думал, что скажу это, но представь — в твоём случае любовь бы тебя спасла. Эта твоя жаба, Лоуренс — он бы понял, что я — не ты. Кстати, видел я его портрет, — Гриндевальд поморщился, — не представляю, как у тебя на это встало. Что он, что этот твой Криденс — да что с тобой не так, Перси? — с почти естественным сочувствием спросил он. — Красивые тебя не любят? Или ты западаешь на убогих, чтобы на их фоне выглядеть ещё ослепительнее? Это что, крайняя степень неуверенности в себе?
— Тебе не понять, — Грейвз усмехнулся.
— Трахать уродцев — это как есть подпорченную еду, — тот пожал плечами. — Если ты очень голоден и другой нет — можно зажать нос и постараться сдержать тошноту. Но зачем?
Он выдохнул дым и спокойно продолжил:
— Ты думал, если ты всех оттолкнёшь от себя, ты всех спасёшь. Посвятишь себя карьере, работе… стране. Целиком, без остатка. Ты думал, одиночество тебя защитит. Перси, Перси… Знаешь, почему никто никогда не заметит подмену? Потому что тебя нет.
Гриндевальд улыбался, глядя ему в глаза.
— Ты — оболочка. Что под ней — не знает никто. Кроме меня, конечно. Чтобы притвориться тобой, мне не нужны были твои детские страхи, твои фантазии, все эти детали твоих отношений с коллегами, которые ты мне так охотно выкладывал. Чтобы стать тобой, мне нужно было просто одеться, как ты, и порепетировать выражение лица. И всё, — он пожал плечами. — Да, вот так просто. Ты думал, ты сложный? Прости, но это не так. Ты скучный. Предсказуемый. Безликий. Если никто ничего не понял… может быть, тебя вообще нет?
Грейвз смотрел на него, стараясь не верить. Повторяя себе, что Гриндевальд просто наслаждается пыткой, перебирая разные инструменты. Может быть, мстит за сопротивление. Может быть, он просто утончённый садист и ему не интересны мучения тела — ему нравится медленно сводить с ума и наблюдать, как человек постепенно теряет рассудок. Стоило признать — Гриндевальд делал это изящно.
Страница 11 из 13
