Фандом: Ориджиналы. В Скайварде постоянно идет война. И основным расходным материалом для нее являются не чванливые маги-живые, а обычные перворожденные. Главный герой этой истории, Тимур, как раз такой. Простой темный наемник, посвятивший всю свою жизнь сражениям…
Добавить в моё избранное
66 мин, 56 сек 13236
По сокращению лицевых мышц, движению зрачков, языку такого родного тела, которое Вин прекрасно знал и как врач, и как любовник. Тимур не был рад приезду мертвого. Он злился и тяготился его обществом.
Но Вин даже не подумал уезжать, избавляя наемника от своего присутствия. Ему казалось правильным держаться неподалеку… Он рассудил, что, в сущности, нет разницы, где он будет вести свои исследования и выполнять долг доктора перед миром. И этот город ничем не хуже любого другого места. У воинов, к тому же, случались очень интересные ранения. И как знать, не окажется ли Тим вновь на столе Вина, раненый и вынужденно покорный?
И мертвый принялся обустраивать свою продуманную жизнь, заполняя ее распланированной до мелочей работой: пациентами, которых следовало лечить, и прочими предельно рациональными и правильными поступками… В понятие «рационального» не вписывалось только одно — наблюдение за Тимом, тем более глупое и бессмысленное, что оно было лишено системы, было обрывочным и не приносило удовлетворения.
Каждый раз, снимая свои очки для прицельной стрельбы из лука и спускаясь с Почтовой башни, Вин заключал, что кусочек подсмотренной жизни не дает ему ничего — если ему, конечно, вообще удавалось что-либо подсмотреть. Что подобное прикосновение к жизни бывшего любовника абсолютно бессмысленно — потому что лишено даже призрачного ощущения близости к Тимуру. И все же, проходило совсем немного времени, и мертвый опять брал в руки свои очки и поднимался по лестнице вверх — искать знакомого перворожденного на стене, на площади перед оружейной башни, у таверны…
Тимур же, не задумываясь больше о мотивах и желаниях доктора ни на секунду, был полностью поглощен своей задачей, к решению которой подошел как никогда близко. Во время ночных вылазок на территорию, контролируемую светлыми, он сумел опознать тот шатер, что избрали своим пристанищем Драгоны.
И вот, однажды, когда ночь была безлунна, а стрекотание сверчков задавало ритм все возрастающему нетерпению Тима, наемник решился проникнуть в этот шатер и убить — если уж не всех присутствующих, то хотя бы Ольгерда. Мужчина был тише ветра, колышущего листву деревьев — никто не заметил его приближения, он готов был в этом поклясться! Бесшумно скользнув за полог, Тим замер, вглядываясь в едва различимые контуры предметов. У всех жителей Края Гейзеров была изумительная способность различать даже тончайшие оттенки серого, коими так изобиловала их не слишком радостная родина. Однако, когда он заметил фигуру караульного, в ночной темноте охранявшего покой Драгонов, было уже поздно. Острие клинка, сжимаемого щупальцем какого-то жуткого живого-монстра, пробило легкое Тима быстрее, чем он успел хотя бы подумать о чем-либо.
Наемник шарахнулся назад, действуя согласно вбитым за годы сражений рефлексам, затем, испытав липкое прикосновение страха, попятился, а потом и вовсе едва ли не побежал подальше оттуда — и побежал бы, если бы мог, но ноги вдруг перестали должным образом повиноваться, дыхание причиняло страшную боль… А вокруг него загорались огни, кто-то кричал: «Чужой в лагере!», кто-то суетился, куда-то бежал… Тимур брел из последних сил, стремясь укутаться поглубже в тень и чувствуя, как пузырится на губах кровь.
Тим был сильным перворожденным — он сумел выйти из лагеря светлых, сумел дойти до своих… Почти сумел. Он умер, не дойдя какую-нибудь сотню шагов. Утром его остывшее тело обнаружили товарищи.
Когда доктор увидел Тимура на медицинском столе, он вначале ощутил радостное удовлетворение… А через секунду понял, что его любовник мертв. И это было ошеломляюще болезненно, как будто ранило физически, хоть последнее и было невозможно… Доктор стал невольным свидетелем Прощания. Вцепившись в руку Тима, рыдала какая-то девица, другие наемники стояли поодаль с хмурыми лицами.
А Вин — Вин развернулся и ушел. Он пытался найти в себе тот самый стержень рациональности, который считал своей основой, отрешиться от поработивших его чувств…
Мертвый хотел оказать перворожденному последнюю услугу, на которую был способен — самостоятельно разобрать тело любовника и подготовить его органы для транспортировки в Мид. Доктор не желал доверять эту процедуру кому-либо.
Вин начал с протеза. Это было их совместной работой с Тимом — и доктор гордился ей. Он собирался сохранить хитрую, почти парадоксальную конструкцию. Затем, как и полагалось, мертвый отделил конечности. Они редко бывали нужны, но иногда фрагменты скелета, мышечных тканей или кожи оказывались полезны тоже.
Потом Вин вскрыл черепную коробку и со всеми предосторожностями достал главное — мозг. То, что и делало Тима Тимом. Затем следовало вскрыть грудную клетку и начать кропотливую работу с внутренними органами, но доктор, глядя на обезображенное тело первого, утратил вдруг свой рабочий настрой и представил, как мертвые с фрагментами тела этого перворожденного в составе своих организмов появятся на свет, будут ходить, говорить, о чем-то думать…
Но Вин даже не подумал уезжать, избавляя наемника от своего присутствия. Ему казалось правильным держаться неподалеку… Он рассудил, что, в сущности, нет разницы, где он будет вести свои исследования и выполнять долг доктора перед миром. И этот город ничем не хуже любого другого места. У воинов, к тому же, случались очень интересные ранения. И как знать, не окажется ли Тим вновь на столе Вина, раненый и вынужденно покорный?
И мертвый принялся обустраивать свою продуманную жизнь, заполняя ее распланированной до мелочей работой: пациентами, которых следовало лечить, и прочими предельно рациональными и правильными поступками… В понятие «рационального» не вписывалось только одно — наблюдение за Тимом, тем более глупое и бессмысленное, что оно было лишено системы, было обрывочным и не приносило удовлетворения.
Каждый раз, снимая свои очки для прицельной стрельбы из лука и спускаясь с Почтовой башни, Вин заключал, что кусочек подсмотренной жизни не дает ему ничего — если ему, конечно, вообще удавалось что-либо подсмотреть. Что подобное прикосновение к жизни бывшего любовника абсолютно бессмысленно — потому что лишено даже призрачного ощущения близости к Тимуру. И все же, проходило совсем немного времени, и мертвый опять брал в руки свои очки и поднимался по лестнице вверх — искать знакомого перворожденного на стене, на площади перед оружейной башни, у таверны…
Тимур же, не задумываясь больше о мотивах и желаниях доктора ни на секунду, был полностью поглощен своей задачей, к решению которой подошел как никогда близко. Во время ночных вылазок на территорию, контролируемую светлыми, он сумел опознать тот шатер, что избрали своим пристанищем Драгоны.
И вот, однажды, когда ночь была безлунна, а стрекотание сверчков задавало ритм все возрастающему нетерпению Тима, наемник решился проникнуть в этот шатер и убить — если уж не всех присутствующих, то хотя бы Ольгерда. Мужчина был тише ветра, колышущего листву деревьев — никто не заметил его приближения, он готов был в этом поклясться! Бесшумно скользнув за полог, Тим замер, вглядываясь в едва различимые контуры предметов. У всех жителей Края Гейзеров была изумительная способность различать даже тончайшие оттенки серого, коими так изобиловала их не слишком радостная родина. Однако, когда он заметил фигуру караульного, в ночной темноте охранявшего покой Драгонов, было уже поздно. Острие клинка, сжимаемого щупальцем какого-то жуткого живого-монстра, пробило легкое Тима быстрее, чем он успел хотя бы подумать о чем-либо.
Наемник шарахнулся назад, действуя согласно вбитым за годы сражений рефлексам, затем, испытав липкое прикосновение страха, попятился, а потом и вовсе едва ли не побежал подальше оттуда — и побежал бы, если бы мог, но ноги вдруг перестали должным образом повиноваться, дыхание причиняло страшную боль… А вокруг него загорались огни, кто-то кричал: «Чужой в лагере!», кто-то суетился, куда-то бежал… Тимур брел из последних сил, стремясь укутаться поглубже в тень и чувствуя, как пузырится на губах кровь.
Тим был сильным перворожденным — он сумел выйти из лагеря светлых, сумел дойти до своих… Почти сумел. Он умер, не дойдя какую-нибудь сотню шагов. Утром его остывшее тело обнаружили товарищи.
Когда доктор увидел Тимура на медицинском столе, он вначале ощутил радостное удовлетворение… А через секунду понял, что его любовник мертв. И это было ошеломляюще болезненно, как будто ранило физически, хоть последнее и было невозможно… Доктор стал невольным свидетелем Прощания. Вцепившись в руку Тима, рыдала какая-то девица, другие наемники стояли поодаль с хмурыми лицами.
А Вин — Вин развернулся и ушел. Он пытался найти в себе тот самый стержень рациональности, который считал своей основой, отрешиться от поработивших его чувств…
Мертвый хотел оказать перворожденному последнюю услугу, на которую был способен — самостоятельно разобрать тело любовника и подготовить его органы для транспортировки в Мид. Доктор не желал доверять эту процедуру кому-либо.
Вин начал с протеза. Это было их совместной работой с Тимом — и доктор гордился ей. Он собирался сохранить хитрую, почти парадоксальную конструкцию. Затем, как и полагалось, мертвый отделил конечности. Они редко бывали нужны, но иногда фрагменты скелета, мышечных тканей или кожи оказывались полезны тоже.
Потом Вин вскрыл черепную коробку и со всеми предосторожностями достал главное — мозг. То, что и делало Тима Тимом. Затем следовало вскрыть грудную клетку и начать кропотливую работу с внутренними органами, но доктор, глядя на обезображенное тело первого, утратил вдруг свой рабочий настрой и представил, как мертвые с фрагментами тела этого перворожденного в составе своих организмов появятся на свет, будут ходить, говорить, о чем-то думать…
Страница 17 из 19
