Прах и Пепел

— Угу, — я хотел добавить «спасибо», но мне показалось, что ей нет никакого дела до моей благодарности. — Я пойду?

— Прощайте, мистер Малфой.

«Это формальность, на самом деле тебя никто не ненавидит, Малфой».

Мне разрешено два посещения Косого переулка в месяц. Последнее, как ты помнишь, прошло не очень (точнее, ты не знаешь, кто и почему, но результат тебе не понравился).

Вот и сейчас, сидя напротив камина, прямо на полу, я думаю о том, стоит ли бутылка огденского очередной вылазки или нет? Сколько ещё сломанных костей у меня будет? И смогут ли целители в Мунго их залечить?

Сможешь ли ты залечить мои раны, Грейнджер?

Здравомыслие побеждает, поэтому я встаю и бреду к единственному столу у меня в квартире. Он мне и обеденный, и письменный, и кофейный. Вообще, я привык к аскетизму своего жилища в силу необходимости так жить. Но не отказался бы сейчас сидеть в кабинете отца, за тяжелым резным столом из мореного дуба, курить трубку и пить кофе по-турецки.

Я уже сто лет не пил хорошего кофе.

Я беру перо в руки и склоняюсь над чистым листом пергамента — это будет очередное письмо Нарциссе, которое она не увидит.

… небольшая аккуратная ладошка с тонкими разветвляющимися линиями на ней.

У моей матери маленькие руки, Грейнджер, ещё меньше твоих. Они более хрупкие и всегда в тяжелых драгоценностях. Ты носишь драгоценности?

Если нет, то зря. У меня в сейфе (в одном из тайников, о которых ничего не знает Министерство, конечно же) лежит один изумрудный гарнитур, который бы идеально смотрелся на твоей молочной коже. Он бы оттенял золото твоих волос, а в ярком пламени свечей горел бы почти неземным огнем, превращая тебя в мерцающую звезду.

Я бы назвал в твою честь звезду, Грейнджер. Она была бы самой яркой в моем созвездии.

Через полчаса непрерывной писанины откидываюсь на спинку стула и смотрю на стопку исписанных пергаментов.

А что, если?

— Малфой, — ты, поднимаешь глаза от бумаг и смотришь на меня непривычно устало. Сейчас начало десятого утра, а ты уже выдохлась до неприличия.

Что произошло за эти три недели, пока тебя не было?

— Грейнджер, — приветственно киваю. Я сегодня снова плохо спал, поэтому в мешки под моими глазами можно грузить заморские мандарины.

— Погоди немного, ладно? — вздыхаешь и возвращаешься к документам.

— Ладно, — сажусь в привычное кресло и скрещиваю руки на груди. То, что я хочу тебя попросить сделать слишком важно. Слишком серьезно и слишком… против правил, скажем так. Я не знаю, имею ли право на такую просьбу, но ты сама говорила, что можешь мне помочь.

Ну же, Драко, дай я тебе помогу.

Я все еще сомневаюсь, когда ты проверяешь мою палочку.

И продолжаю сомневаться, когда отдаю тебе воспоминания.

Немного колеблюсь, выпивая сыворотку правды.

Я не причиню тебе вреда, Драко.

— Нарушали ли Вы запрет на контакты с родственниками и другими осужденными за прошедшее время?

— Нет.

Расскажи мне о том, где тебя носило три недели, Грейнджер.

— Отлучались ли Вы из своей квартиры куда-либо, кроме разрешённых мест?

— Нет.

Расскажи мне о том, что такого внезапного произошло, что ты даже не предупредила меня, Грейнджер.

— Варили ли Вы запрещенные зелья или покупали ли Вы запрещенные ингредиенты?

— Нет.

Расскажи мне о том, почему сегодня дала мне полторы унции сыворотки, вместо одной.

— Драко…

Вот оно, вот момент, которого я так долго ждал. Делаю пару глубоких вдохов и прикрываю глаза. Мне нравится запах в твоем кабинете. Мне нравится твой запах.

Ты пахнешь росой и слезами. Ты пахнешь руками моей матери. Ты пахнешь воспоминаниями.

— Драко, — прочищаешь горло и чуть склоняешься над столом. — Скажи мне, что тогда произошло?

Я знаю, что сыворотка заставляет говорить только правду. Но эту самую правду выбирать мне.

— Оказался в неподходящее время в неподходящем месте.

— Драко, я серьезно. Кто тебя избил?

— Не знаю, — и это чистейшей воды правда. — Какие-то подростки.

— Ты запомнил их? — я вижу, как негодование в твоем взгляде замещается гневом. Тебя так легко разозлить, Грейнджер.

— Нет. Они были без факультетских расцветок, в обычной одежде, — слова вылетают из моего рта раньше, чем я успеваю подумать об ответе.

— Ну, может быть какие-нибудь приметы?

«Ты пользуешься своим положением, Грейнджер», — хочу сказать я.

«Ты превышаешь свои полномочия, Грейнджер», — хочу сказать я.

«Ты мелкая зарвавшаяся бюрократическая шестерёнка и ни черта с этим уже не поделать», — хочу сказать я.

Но молчу, потому что действие сыворотки закончилось и больше ничто не скручивает мне внутренности, заставляя отвечать.