Фандом: Ориджиналы. Если вдруг в темном-темном лесу вы встретите чудовищного Змея Горыныча — не бойтесь, больно не будет. Вас просто напугают, утащат в змеиное логово, сожр… съед… загрыз… Отстань, Горыныч, не мешай добрым людям врать… Ой, сказки сказывать!
Добавить в моё избранное
12 мин, 57 сек 12704
И он в три головы пытался вспомнить, кого же? А когда Васька энергично сдула с глаз мешающую челку и замахнулась на Ибрагима, при этом хищно оскалившись, он понял.
А Ибрагимка-то девки испугался! Не проста, ох, не проста! Только что крылья за спиной не выросли, сила так и вьется вокруг, так и вьется, вихрем вертится. Глядь, а Ваське на подмогу метла прилетела и давай джинна охаживать по спине, да чуть пониже. Аж искрится метелка от усердия, и шальвары-то искрами прожгла аккурат против мягкого места. Так и усвистал бедный джинн, сверкая прорехами с тыла, только реактивный след остался. Даже ковер свой летучий, златотканый, забыл.
Засмотрелся Горыныч на Василису, а ведьма с метлой наизготовку тем временем повернулась к Змею. Уперев одну руку в бедро и держа чугунную сковороду во второй, словно палицу, она медленно пошла навстречу. Захотелось втянуть головы в плечи, да вот незадача — длинношеим уродился.
— Что, джигит, шашни на стороне водим? Тогда зачем меня воровал? Зачем в дом тащил? Зачем запирал? Что за Фатима крутобедрая взор твой танцем услаждала?
— Все не так, Василисушка, — Горыныч попятился к спасительным сводам пещеры, — Да и не было там ничего, ели, пили, кальян курили, а Ибрагим похвалялся гаремом своим. Но я ни-ни! Не по мне эти тощие гаремные мощи! Мне бы чтобы кругленько было, да аппетитненько, вот как у тебя, например! С Ибрагимкой у нас общее дельце имеется. Ковер-самолет видишь? Узор яркий, да без души. То ли дело, наши девки ткут — с выдумкой, да с огоньком!
— Огонька, значит, захотелось? А ну, метелочка, поддай жару!
И послушная метла, пыхнув, заискрила, и досталось Змею не меньше, чем джинну. И за Фатиму, и за кальян, и за танец живота, и просто, чтоб неповадно было.
Сидит, бедолага, у Калинова моста, охает, водоросли лечебные к обожженному хвосту прикладывает. Глядь — лошадка скачет, Сивка-Бурка, вещий каурка. А в седле-то — Иван-Царевич. Доспех золотом сверкает, меч-кладенец огнем горит.
— Мало мне огня сегодня, — проворчал Змеище. Спрятался под мост, чтобы кавалерия эта мимо проехала, да не судьба. Встал конь перед мостом — с места не сдвинешь, чисто мул. Спешился Царевич и начал на бой вызывать:
— Змей страшный, чудище трехглавое! Выходи, сразись со мной, меча моего отведай!
— Нашел дурака, — прошипела из-под моста глупая младшая голова.
— Вот ты где, змей подколодный! А ну, отдавай Василису, или меча моего отведаешь!
— Ну, раз ты настаиваешь… — выполз Горыныч из укрытия, пасти разинул, да и откусил лезвие меча от рукояти. — Ну, отведал… — Змей выплюнул обломки и уселся на пригорочке. — Ненастоящий, обманули тебя, Ванюша. Садись, поговорим, что ли?
Иван-Царевич вздохнул и уселся рядом.
— Горыныч, отдай Василису. По-хорошему прошу.
— Не пойдет она за тебя, Ванька, — Горыныч дружелюбно похлопал парня по плечу, от чего Иван завалился навзничь, да так и остался лежать, глядя на бегущие в небе облачка, затем сорвал травинку и начал жевать. Змей тоже улегся рядышком обожженным брюхом кверху. Валяться на земле было хорошо. Сивка-Бурка мирно щипал травку неподалеку. На желто-полосатое змеево брюхо тут же опустилась бабочка-капустница.
— Вот ведь, пакость! Лети отсюда! — махнул когтистой лапой Горыныч.
— Отчего это не пойдет? — Иван отбросил травинку в сторону и повернулся к Змею.
— Не нравишься ты ей.
— Сама сказала?
— Ага. Ты жаб-то зачем целовал?
Иван покраснел как маков цвет.
— Так это… подумалось мне тогда, раз первая же встреченная мной лягушка девицей заколдованной оказалась, что, ежели остальные тоже? Я уйду, а они в жабьем обличии останутся жить. Нехорошо как-то.
— Пожалел, значит? И что, была еще хоть одна царевна?
— Нет, — тяжко вздохнул Иванушка.
— Добрый ты, Вань. Да не кисни так! Скажу по дружбе, не по тебе Василиса. Во, смотри, какой темперамент, — Змей демонстративно повернулся к Ивану хвостом с обожженной чешуей, где Васька приложила от души предметами обихода. — И ничего не поделаешь — гены.
— За что это тебя?
— Ни за что. Влюбииилась! — ощерился в зубастой улыбке Горыныч. — Бьет, значит, любит!
— А что за слово такое «гены»? Не понял я…
— Дурак ты Ванька, верно говорят. Наследственность это. Есть у меня одна теория… То есть версия… То есть… Как бы тебе понятно-то сказать? Мысль одна верная. Ведьма она, да не просто ведьма, а Бабы-Яги родственница. Вот хочешь, об заклад побьемся?
Царевич задумчиво осмотрел змеевы ранения, почесал в затылке и сказал невесело:
— Я, пожалуй, верю. Что, своею белой ручкой била?
— Ага, — снова заулыбался Змей, — метлой и сковородкой еще. Любовь у нас, Ванятка, так что езжай-ка ты домой несолоно хлебавши, сыщи себе какую-нибудь Елену Прекрасную, а Васеньку мне не тревожь.
Уехал Царевич.
А Ибрагимка-то девки испугался! Не проста, ох, не проста! Только что крылья за спиной не выросли, сила так и вьется вокруг, так и вьется, вихрем вертится. Глядь, а Ваське на подмогу метла прилетела и давай джинна охаживать по спине, да чуть пониже. Аж искрится метелка от усердия, и шальвары-то искрами прожгла аккурат против мягкого места. Так и усвистал бедный джинн, сверкая прорехами с тыла, только реактивный след остался. Даже ковер свой летучий, златотканый, забыл.
Засмотрелся Горыныч на Василису, а ведьма с метлой наизготовку тем временем повернулась к Змею. Уперев одну руку в бедро и держа чугунную сковороду во второй, словно палицу, она медленно пошла навстречу. Захотелось втянуть головы в плечи, да вот незадача — длинношеим уродился.
— Что, джигит, шашни на стороне водим? Тогда зачем меня воровал? Зачем в дом тащил? Зачем запирал? Что за Фатима крутобедрая взор твой танцем услаждала?
— Все не так, Василисушка, — Горыныч попятился к спасительным сводам пещеры, — Да и не было там ничего, ели, пили, кальян курили, а Ибрагим похвалялся гаремом своим. Но я ни-ни! Не по мне эти тощие гаремные мощи! Мне бы чтобы кругленько было, да аппетитненько, вот как у тебя, например! С Ибрагимкой у нас общее дельце имеется. Ковер-самолет видишь? Узор яркий, да без души. То ли дело, наши девки ткут — с выдумкой, да с огоньком!
— Огонька, значит, захотелось? А ну, метелочка, поддай жару!
И послушная метла, пыхнув, заискрила, и досталось Змею не меньше, чем джинну. И за Фатиму, и за кальян, и за танец живота, и просто, чтоб неповадно было.
Сидит, бедолага, у Калинова моста, охает, водоросли лечебные к обожженному хвосту прикладывает. Глядь — лошадка скачет, Сивка-Бурка, вещий каурка. А в седле-то — Иван-Царевич. Доспех золотом сверкает, меч-кладенец огнем горит.
— Мало мне огня сегодня, — проворчал Змеище. Спрятался под мост, чтобы кавалерия эта мимо проехала, да не судьба. Встал конь перед мостом — с места не сдвинешь, чисто мул. Спешился Царевич и начал на бой вызывать:
— Змей страшный, чудище трехглавое! Выходи, сразись со мной, меча моего отведай!
— Нашел дурака, — прошипела из-под моста глупая младшая голова.
— Вот ты где, змей подколодный! А ну, отдавай Василису, или меча моего отведаешь!
— Ну, раз ты настаиваешь… — выполз Горыныч из укрытия, пасти разинул, да и откусил лезвие меча от рукояти. — Ну, отведал… — Змей выплюнул обломки и уселся на пригорочке. — Ненастоящий, обманули тебя, Ванюша. Садись, поговорим, что ли?
Иван-Царевич вздохнул и уселся рядом.
— Горыныч, отдай Василису. По-хорошему прошу.
— Не пойдет она за тебя, Ванька, — Горыныч дружелюбно похлопал парня по плечу, от чего Иван завалился навзничь, да так и остался лежать, глядя на бегущие в небе облачка, затем сорвал травинку и начал жевать. Змей тоже улегся рядышком обожженным брюхом кверху. Валяться на земле было хорошо. Сивка-Бурка мирно щипал травку неподалеку. На желто-полосатое змеево брюхо тут же опустилась бабочка-капустница.
— Вот ведь, пакость! Лети отсюда! — махнул когтистой лапой Горыныч.
— Отчего это не пойдет? — Иван отбросил травинку в сторону и повернулся к Змею.
— Не нравишься ты ей.
— Сама сказала?
— Ага. Ты жаб-то зачем целовал?
Иван покраснел как маков цвет.
— Так это… подумалось мне тогда, раз первая же встреченная мной лягушка девицей заколдованной оказалась, что, ежели остальные тоже? Я уйду, а они в жабьем обличии останутся жить. Нехорошо как-то.
— Пожалел, значит? И что, была еще хоть одна царевна?
— Нет, — тяжко вздохнул Иванушка.
— Добрый ты, Вань. Да не кисни так! Скажу по дружбе, не по тебе Василиса. Во, смотри, какой темперамент, — Змей демонстративно повернулся к Ивану хвостом с обожженной чешуей, где Васька приложила от души предметами обихода. — И ничего не поделаешь — гены.
— За что это тебя?
— Ни за что. Влюбииилась! — ощерился в зубастой улыбке Горыныч. — Бьет, значит, любит!
— А что за слово такое «гены»? Не понял я…
— Дурак ты Ванька, верно говорят. Наследственность это. Есть у меня одна теория… То есть версия… То есть… Как бы тебе понятно-то сказать? Мысль одна верная. Ведьма она, да не просто ведьма, а Бабы-Яги родственница. Вот хочешь, об заклад побьемся?
Царевич задумчиво осмотрел змеевы ранения, почесал в затылке и сказал невесело:
— Я, пожалуй, верю. Что, своею белой ручкой била?
— Ага, — снова заулыбался Змей, — метлой и сковородкой еще. Любовь у нас, Ванятка, так что езжай-ка ты домой несолоно хлебавши, сыщи себе какую-нибудь Елену Прекрасную, а Васеньку мне не тревожь.
Уехал Царевич.
Страница 3 из 4
