Твоя рука — в моей

Праздники в их большой семье всегда было принято отмечать шумно. Чтобы собирались обязательно все-все-все: и Поттеры, и Уизли, и это ещё не считая многочисленных друзей. Тедди такие собрания были по душе: несмотря на то, что среди его разнообразной родни из детей (так уж сложилось) относительно сознательного возраста были одни девчонки, семейные торжества всегда проходили под знаком пирогов бабушки Молли и кулинарных изысков бабушки Меди, с аккомпанементом из фейерверков дядюшек Уизли и с обязательной игрой в квиддич с крёстным Гарри и тётей Джинни. И уж конечно, одиннадцатый день рождения Тедди не стал исключением.

Тедди был первым из всего «юного поколения», кто достиг этой судьбоносной даты, и потому чувствовал себя почти взрослым: в конце концов, ему вот-вот должно было прийти письмо из Хогвартса, а осенью он уже начинал учиться по-настоящему. Единственное, что, пожалуй, тревожило Тедди, так это то, что он всё никак не мог определиться, на какой он хотел бы попасть факультет: конечно, на Гриффиндоре учились и папа, и крёстный, но идея оказаться на факультете, деканом которого являлся его родной отец, Тедди не слишком прельщала. И потом, мама частенько заявляла, что это будет настоящее безобразие, если он окажется не на Хаффлпаффе, а бабушка неизменно ворчливо добавляла, что вообще-то и Слизерин бывает вполне ничего, отчего Тедди приходил в окончательное недоумение. Но как бы там ни было, до школы оставалось ещё четыре месяца, ему исполнялось одиннадцать, и жизнь была прекрасна. И даже обычно вредной Виктуар было нечего сказать: ещё целых две недели она была младше Тедди на целых два года, пусть и формально, а два — это куда больше, чем один. Когда они только обнаружили это удивительное свойство дней рождений — два года назад, — Виктуар, помнится, очень обиделась и дулась две недели — вплоть до того дня, когда ей наконец исполнилось восемь.

Впрочем, с тех пор Виктуар всё равно каждый год в его день рождения вредничала больше обычного. И хотя девочкам, разумеется, не дают сдачи (это если по-папиному) и вообще, чего взять с девчонки (если по-маминому), Тедди это слегка обижало. А Виктуар — вот зараза! — всякий раз ухитрялась уколоть его в самое больное место, хоть потом это и казалось ужасной глупостью. Как в прошлом году, когда из-за её каприза Тедди полез покорять крышу. Триумфальному прохождению по карнизу воспрепятствовала случайно проходившая мимо и схватившаяся за сердце бабушка Молли. И хотя Виктуар потом даже извинилась (и принесла шоколадных пирожных), ему совсем не хотелось её прощать. Ну, разве что самую малость: в конце концов, они с раннего детства были неразлучны, и без выходок Виктуар было, пожалуй, скучнее. Но потом, глядя на хмурую мордашку юной Уизли, гордо сдерживающей слёзы, Тедди представил себе, как, должно быть, обидно не получить прощения, извинившись, и мир с Виктуар был восстановлен, а пирожные в честь этого события по-братски поделены.

Но в этом году Виктуар, похоже, сменила тактику и вот уже добрых два часа о чём-то вдохновенно вещала Доминик и Молли. Заинтересовавшийся Тедди, разумеется, не мог оставить такое дело без внимания, но стоило ему приблизиться, как Виктуар, надув губки, немедленно замахала руками.

— Вы, мальчишки, всё равно ничего не понимаете в любви! — заявила она и, поспешно вскочив, бросилась вглубь сада. Младшие тут же побежали за ней, а Тедди, обидевшись, отправился искать Люси. Она тоже была девчонкой, но имела неоспоримое преимущество: Люси любила играть в шахматы.

Но вот фраза, снисходительно брошенная Виктуар, почему-то запала ему в душу. И хотя он слабо ещё себе представлял, что такое любовь (в книжках, которые давал ему отец, это обычно было что-то такое, без чего жить нельзя, но более внятного определения Тедди так и не нашёл), в предположении Виктуар, что он в этом ничего не смыслит, чудилось нечто оскорбительное. На следующий день Тедди даже поинтересовался у отца, насколько это обвинение правдиво, но расплывчатое «иногда» в качестве ответа явно не удовлетворило любопытства. А уж когда мама, расхохотавшись, поддакнула со всей серьёзностью, что«ни капельки не понимают, и даже уже давно не мальчишки», Тедди совсем запутался. Хотя, казалось бы, кто ещё мог знать, как ни родители: взрослые частенько шутили про их «историю любви». Для Тедди эта «история любви», впрочем, всегда казалась чем-то странным и малореальным: в книгах под «историями любви» обычно подразумевалось что-то жутко девчачье, с препятствиями, признаниями и прочей романтической ерундой. Родители в виде романтических героев Тедди не виделись совсем (как-то раз, впечатлившись какой-то пьесой, он честно пытался представить отца, поющего серенаду под маминым балконом, но получилась какая-то несуразица), однако обещали«рассказать всё, когда он вырастет».

О любви по-настоящему Теодор Люпин, правда, задумался нескоро.